… Желание странствовать не профессия, а склонность души. Она или есть, или ее нет.
У кого есть, тот уж изменить не может. У кого нет, тому незачем.
Олег Куваев. Дом для бродяг

пятница, 6 февраля 2015 г.

Джон Кракауэр – «В ДИКИХ УСЛОВИЯХ» (часть 2)



Джон Кракауэр – «В ДИКИХ УСЛОВИЯХ» (окончание)

О герое книги:
Кристофер Джонсон МакКэндлесс (англ. Christopher Johnson McCandless, 12 февраля 1968 — 18 августа 1992 года) — американский путешественник, взявший в ходе своих странствий имя Александр Супербродяга (англ. Alexander Supertramp) и отправившийся в необитаемую часть Аляски с небольшими запасами еды и снаряжения в надежде прожить некоторое время в уединении. Через четыре месяца он умер от истощения недалеко от национального парка Денали. 
Вдохновленный подробностями истории, приведшей Кристофера на Аляску, американский писатель Джон Кракауэр написал о его приключениях книгу, изданную в 1996 году, под названием "В диких условиях".

В 2007 году Шон Пенн снял фильм с одноименным названием.

http://s.fishki.net/upload/post/201309/23/1207711/supertramp.jpg
http://ic.pics.livejournal.com/audio_naka/48746439/9447/original.jpg
"Супербродяга Алекс" и его прощальная записка 
«Я прожил счастливую жизнь и благодарю Господа. Прощайте и пусть благословит всех Бог!» («I HAVE HAD A HAPPY LIFE AND THANK THE LORD. GOODBYE AND MAY GOD BLESS ALL!»)

http://bookfor.ru/uploads/posts/2013-03/1363914916_dzhon-krakauer-v-dikih-usloviyah.jpg

Окончание книги

Джон Кракауэр
В ДИКИХ УСЛОВИЯХ

Окончание
Начало здесь

Глава двенадцатая.
Аннандейл

Скорее чем любовь, деньги и славу, дайте мне истину. Я восседал за столом, изобильно уставленным вином и яствами, вокруг которого сновали раболепные лакеи, но искренности и правды там не было, и я уходил голодным из негостеприимного приюта. Его радушие было холодно, как лед.

Генри Дэвид Торо “Уолден, или Жизнь в лесу”
Фрагмент, подчеркнутый в одной из книг, найденных вместе с останками Криса МакКэндлесса. Наверху страницы рукой МакКэндлесса крупными печатными буквами было выведено слово “Истина”.

Дети невинны и любят справедливость, тогда как большинство из нас грешны, и предпочитают милосердие.
Г.К. Честертон

Знойным воскресным днем 1986 года, когда Крис закончил школу, Уолт и Билли устроили для него вечеринку. День рождения Уолта был 10 июня, лишь несколькими днями ранее, и на вечеринке Крис преподнес отцу подарок: очень дорогой телескоп “Квестар”.
“Помню, я сидела там, когда он вручил папе телескоп, – говорит Карина. – Крис пропустил тем вечером несколько стаканчиков, и был подшофе. Он преисполнился чувствами и с трудом сдерживал слезы, говоря папе, что хотя у них за прошедшие годы и были размолвки, он благодарен за то, что отец для него сделал. Крис сказал, как уважает отца за то, что тот начинал из ничего и работал как вол, чтобы вырастить восемь детей. Это была очень трогательная речь. Все были потрясены. А затем он уехал в свое путешествие”.

Уолт и Билли не пытались отговорить Криса, но убедили его взять на всякий случай кредитную карту Уолта и он им обещал звонить каждые три дня. “Мы не находили себе места все время, пока его не было, но остановить Криса было невозможно”, – вспоминает Уолт.


Покинув Виргинию, Крис отправился на юг, а затем на восток, через равнины Техаса, сквозь марево Нью-Мексико и Аризоны, и добрался до побережья Тихого океана. Поначалу он соблюдал договоренность и связывался с родителями каждые три дня, но к концу лета его звонки становились все реже. Он вернулся в Аннандейл лишь за два дня до начала осеннего семестра в Эмори. Когда он вошел в дом, у него была неряшливая борода, волосы отросли и спутались, и он, будучи всегда стройным, похудел еще на тридцать фунтов.


“Как только я услышала, что он вернулся, – говорит Карина, – я прибежала в его комнату, чтобы поболтать. Крис уже спал. Он выглядел таким худым… Словно картинки распятого Иисуса. Когда мама увидела, как он похудел, она совсем потеряла голову. Готовила как сумасшедшая, пока на его кости не наросло немного мяса”.

Выяснилось, что ближе к концу поездки Крис потерялся в пустыне Мохаве, и чуть не погиб от обезвоживания. Родители очень встревожились, но не могли придумать, как убедить Криса в будущем быть более осторожным. “Крис добивался успехов во всем, – рассуждает Уолт, – и это сделало его слишком самоуверенным. Когда его пытались отговорить от чего-нибудь, он не спорил. Просто вежливо кивал, а затем делал все по-своему.

Поэтому сперва я не стал говорить с ним о безопасности. Мы играли в теннис, беседовали о других вещах, а затем постепенно перешли на разговор о риске. К тому времени я понял, что лобовой подход – ‘Ради всего святого, не корчи впредь из себя каскадера!’ – с Крисом не работал. Вместо этого, я пытался объяснить, что мы не имеем ничего против его поездок, просто хотим, чтобы он был немного более осторожным и чаще сообщал нам, где находится”.


К огорчению Уолта, Крис только огрызнулся. В результате беседы он стал лишь еще меньше делиться своими планами.

“Крис, – говорит Билли, – считал, что глупо волноваться за него”.
Во время своих путешествий, Крис раздобыл мачете и винтовку Спрингфилд. Когда Уолт и Билли отвезли его в Атланту, он настоял на том, чтобы взять оружие с собой. “Когда мы зашли с Крисом в комнату общежития, – смеется Уолт, – я думал, родителей его соседа хватит удар. Тот был зеленым юнцом из Коннектикута, одетым как типичный студент, а Крис вошел с жидкой бородкой, в драных джинсах, словно Иеремия Джонсон2, с ножом и винтовкой. И можете себе представить? Через три месяца студентик вылетел, а Крис выбился в отличники”.

К приятному удивлению родителей, Крис выглядел довольным университетом. Он побрился, подстригся и снова стал симпатичным парнишкой, каким был в школе. Крис учился на отлично, и начал писать для студенческой газеты. Он даже с энтузиазмом говорил о грядущем юридическом образовании. “Эй, – однажды похвастался он Уолту, – думаю, мои оценки достаточно хороши, чтобы поступить на юридической факультет Гарварда”.


Летом после первого года в колледже, Крис вернулся в Аннандейл и работал программистом в компании отца. “Написанная им в то лето программа была безупречна, – говорит Уолт. – Мы используем ее до сих пор, а также продали многим клиентам. Но когда я попросил Криса показать мне, как он ее сделал и объяснить принцип действия, он отказался. ‘Все, что тебе нужно знать, – то, что она работает, – ответил он, – а как или почему – не твое дело’. Крис вел себя в своей обычной манере, но я озверел. Он мог стать прекрасным агентом ЦРУ. Я говорю серьезно. Я знаю ребят, работающих на ЦРУ. Он говорил только то, что нам следовало знать, и ничего больше. И поступал так во всем”.


Многие черты личности Криса озадачивали его родителей. Он мог быть щедрым и заботиться о слабых, но была и темная сторона – зацикленность, нетерпение, поглощенность самим собой – качества, усилившиеся за годы в колледже.

“Я видел Криса на вечеринке по случаю окончания второго года в Эмори, – вспоминает Эрик Хатауэй, – и было ясно, что он изменился. Он выглядел холодным, погруженным в себя. Когда я сказал: ’Эй, Крис! Рад тебя видеть!’, он цинично отвечал: ‘Да, конечно, все так говорят’. Было тяжело пробиться сквозь его скорлупу. Он говорил только об учебе. Жизнь в Эмори вращалась вокруг братств и женских клубов, которые его не интересовали. Думаю, когда все расползлись по тусовкам, он отошел от старых друзей и стал более замкнутым”.

Тем летом Крис снова вернулся в Аннандейл и устроился разносчиком пиццы в “Домино”. “Его не заботило, что это не слишком круто, – говорит Карина, – он заработал кучу денег. Помнится, каждый вечер дома Крис подводил баланс на кухонном столе. Неважно, насколько он устал, ему надо было высчитать, сколько миль проехал, сколько “Домино” заплатило за бензин, сколько этот бензин на самом деле стоил, какова чистая прибыль за вечер и как она изменилась по сравнению с прошлой неделей. Он ничего не упускал из виду, и показывал мне, как заниматься бизнесом. Его не слишком интересовали деньги, скорее своя способность их делать. Это было игрой, и доллары служили призовыми очками”.


Отношения Криса с родителями, необычно вежливые после окончания школы, тем летом резко ухудшились, и Уолт с Билли не могли понять причины. Согласно Билли, “Мы его стали часто бесить, и он сделался более замкнутым – нет, это неправильное слово. Крис никогда не был замкнутым. Но он не рассказывал нам, что у него на уме, и проводил больше времени в одиночестве”.


Медленно тлеющий гнев Криса, как выяснилось, вспыхнул из-за открытия, сделанного им позапрошлым летом. Когда он прибыл в Калифорнию, он навестил район Эль Сегундо, где провел первые шесть лет своей жизни. Он позвонил друзьям семьи, которые все еще там жили, и из их ответов вычислил обстоятельства жизни предыдущей семьи отца и последующего развода, о которых родители умалчивали.


Разрыв Уолта с первой женой, Маршей, не был спокойным дружеским расставанием. Долго после того, как он влюбился в Билли и она родила Криса, Уолт продолжал тайную связь с Маршей, живя на два дома. Ложь произносилась и разоблачалась, порождая новые обманы, чтобы оправдать старые. Два года спустя после рождения Криса, Уолт прижил с Маршей еще одного сына – Куина МакКэндлесса. Когда двойная жизнь Уолта обнаружилась, разоблачение тяжело ударило по всем участникам.


Через некоторое время Уолт, Билли, Крис и Карина переехали на Восточное побережье. Развод с Маршей, наконец, состоялся, и Уолт с Билли смогли пожениться. Неприятности остались позади, жизнь продолжалась. Миновали двадцать лет, принеся с собой новую мудрость. Вина, боль и ревность рассеялись вместе с тенями прошлого. Казалось, что шторм улегся. А затем в 1986 году Крис поехал в Эль Сегундо, расспросил старых знакомых, и вытащил на свет все болезненные подробности.


“Крис был из тех людей, которые долго копят в себе, – делится наблюдениями Карина. – Если его что-то беспокоило, он не говорил об этом прямо. Он это замалчивал, тая свое возмущение, позволяя плохим чувствам все больше и больше расти”. Именно это и случилось после открытия, сделанного им в Эль Сеундо.


Дети могут быть беспощадными судьями своих родителей, не склонными к снисхождению, и это было особенно верно в случае Криса. Даже больше, чем прочие подростки, он видел жизнь в черно-белых цветах. Он оценивал и себя, и окружающих по невероятно жестким моральным критериям.


Интересно, что не все в глазах Криса должны были придерживаться одинаковых высоких стандартов. Один из тех, кем он невероятно восхищался в последние два года жизни, был запойным пьяницей и неисправимым бабником, постоянно бившим своих подружек. Крис прекрасно знал о его недостатках, но мирился с ними. Он также был способен прощать или игнорировать недостатки своих литературных кумиров: Джек Лондон был алкоголиком, Толстой, несмотря на свою знаменитую пропаганду целомудрия, в молодости пускался во все тяжкие, и стал отцом как минимум тринадцати детей, причем некоторые из них были зачаты в то самое время, когда строгий граф клеймил словом вредоносный секс.


Как и многие, Крис, по-видимому, судил художников и близких друзей по их делам, а не их частной жизни, но оказался совершенно неспособен с той же мягкостью отнестись к собственному отцу. Когда бы Уолт МакКэндлесс ни пытался в своей строгой манере делать отеческие замечания сыну, Карине или их сводным братьям, Крис думал о его небезгрешном поведении много лет назад и молчаливо вешал на него ярлык ханжи. Крис всегда аккуратно подводил баланс. И со временем он накопил столько желчи праведного негодования, что она неминуемо должна была прорваться.


Два года прошло, прежде чем гнев Криса стал просачиваться на поверхность, но, наконец, это случилось. Мальчик не мог простить отцу ошибки молодости, и еще менее был способен примириться с тем, что их попытались от него утаить. Позже он объявил Карине и другим, что обман, совершенный Уолтом и Билли, превратил все его “детство в выдумку”. Но он ни тогда, ни потом не пытался обличить родителей. Вместо того он хранил свои темные знания в тайне, и выражал свою ярость косвенно, молчанием и угрюмой замкнутостью.


В 1988 году, когда обида Криса на родителей окрепла, возросло и его недовольство царящей в мире несправедливостью. Тем летом, припоминает Билли, “Крис начал жаловаться на всех богатеньких детишек из Эмори”. Все больше и больше он выбирал для изучения такие темы как расизм, мировой голод и неравенство в распределении богатств. Но, несмотря на его презрение к желтому металлу и чрезмерному потреблению, политические взгляды Криса были далеки от либеральных.


Он обожал высмеивать Демократическую партию и восторгался Рональдом Рейганом. В Эмори он зашел так далеко, что даже стал одним из основателей Университетского Клуба республиканцев. На первый взгляд парадоксальная политическая позиция Криса, вероятно, лучше всего подытожена декларацией Торо в “Гражданском неповиновении”: “Я всем сердцем принимаю поговорку – ‘Лучшим правительством является то, которое менее заметно’”. Точнее его взгляды определить непросто.


В своей колонке “Штурвала Эмори” он написал множество комментариев. Он печатал свои своеобразные мнения обо всем на свете. Высмеивал Джимми Картера и Джо Байдена, призывал к отставке Генерального прокурора Эдвина Миза, разносил в пух и прах святош из Христианского Права, требовал бдительности перед лицом советской угрозы, бичевал японцев за охоту на китов и призывал избрать в президенты Джесси Джексона. В типичном для него декларативном стиле, вводное предложение передовицы от 1 марта 1988 года гласит: “Третий месяц 1988 года только начался, а он уже претендует на звание самого скандального и грязного года в новейшей истории” Крис Моррис, главный редактор, отзывается о МакКэндлессе как о “впечатлительном”.

Тающие ряды единомышленников видели, что впечатлительность МакКэндлесса росла с каждым месяцем. После окончания семестра весной 1989 года, Крис отправился в своем Дацуне в очередную длительную импровизированную поездку. “За все лето мы от него получили лишь две открытки, – говорит Уолт. – Первая гласила: ‘Еду в Гватемалу’. Прочитав ее, я подумал: ‘О Боже, он отправился туда воевать с повстанцами. Они его точно поставят к стенке’. Затем, ближе к концу лета, пришла другая открытка, на ней было написано лишь ‘Завтра выезжаю из Фербэнкса, увидимся через пару недель’. 

Оказалось, что он передумал, и вместо юга поехал на Аляску”.

Пыльный изматывающий подъем по автомагистрали “Аляска” был первым визитом Криса на Крайний север. Это была короткая поездка – ненадолго задержавшись в районе Фербэнкса, он поспешил на юг, чтобы успеть в Атланту до начала учебы, но он был потрясен необъятностью этой земли, эфемерными цветами ледников, прозрачностью субарктического неба. Он не сомневался, что вернется сюда.
Во время последнего года учебы в Эмори, Крис жил за пределами кампуса в голой, спартанской комнате, используя вместо мебели матрас и ящики из-под молока. Мало кто из друзей видел его вне занятий. Профессор дал ему ключ от библиотеки, где он проводил большую часть свободного времени. Энди Горовиц, его школьный друг и товарищ по команде, наткнулся на Криса среди полок прямо перед выпускным. Хотя Горовиц и МакКэндлесс были сокурсниками, они не видели друг друга два года. Они неловко поговорили несколько минут, затем Крис исчез в кабинке для индивидуальной работы.

В тот год Крис редко звонил родителям, и поскольку в его комнатке не было телефона, они не могли связаться с ним. Уолт и Билли все более беспокоились о том, что сын от них отдаляется. В письме Билли умоляла: “Ты совсем бросил тех, кто тебя любит и о тебе заботится. Что бы там ни было, с кем бы ты ни был – думаешь, это правильно?” Крис расценил это как вмешательство в его дела, и в беседе с Кариной назвал письмо “глупым”.


“Что она имеет в виду, говоря ‘с кем бы ты ни был’? – возмущался Крис перед сестрой. – Совсем охренела. Знаешь, о чем я думаю? Могу поспорить, что она считает, будто я педераст. Как они вообще могли такое помыслить? Что за кучка имбецилов”.

Весной 1990 года, когда Уолт, Билли и Карина посетили церемонию вручения диплома, они думали, что он счастлив. Когда он пересекал сцену, на лице его сияла улыбка от уха до уха. Вскоре после этого, он пожертвовал весь остаток на банковском счете в Оксфордский комитет помощи голодающим, сел в машину и исчез из их жизней. С тех пор он тщательно избегал всех контактов не только с родителями, но и с Кариной, которую, как все считали, он очень любил.

“Мы все беспокоились, когда от него не было вестей, – говорит Карина, – и я думаю, что в беспокойстве родителей была толика боли и гнева. Но меня совсем не задевало, что он мне не пишет. Я знала, что он счастлив и делает то, что считает нужным, и понимала, что для него важно чувствовать себя независимым. Он знал, что если бы написал или позвонил мне, мама и папа узнали бы, где он, прилетели туда и попытались вернуть его домой”.

Уолт это не отрицает. “У меня нет сомнений, – говорит он, – что если бы мы узнали, где искать, я бы во мгновение ока отправился туда, установил, где он, и привез бы нашего мальчика домой”.

Проходили месяцы без вестей от Криса, за ними – годы. Их тоска росла. Билли никогда не покидала дома, не оставив на двери записку для сына. “Куда бы нас ни занесло, – говорит она, – едва увидев автостопщика, похожего на Криса, мы разворачивались и подъезжали к нему. Это были ужасные времена. Хуже всего было ночью, особенно когда на улице было морозно или штормило. Сразу думалось: ‘Где он? Тепло ли ему? Цел ли? Одинок ли он? Все ли у него хорошо?’”


Через два года после исчезновения Криса, в июле, Билли спала в своем доме в Чезапик Бич, и вдруг резко села на постели посреди ночи, разбудив Уолта. “Я совершенно точно слышала, как Крис зовет меня, – уверяет она, и слезы катятся по ее щекам. – Не знаю, как смогла это вынести. Это был не сон и не игра воображения. Я слышала его голос! Он молил: ‘Мамочка! Помоги мне!’ Но я не могла ему помочь, поскольку не знала, где он. Все, что он сказал – ‘Мамочка! Помоги мне!’


Глава тринадцатая.
Виргиния Бич

Физическое пространство природы отражается и во мне самом. Тропы, пройденные мной извне, по горам и болотам, также ведут и вглубь меня. Изучение того, что под ногами, чтение и мысли превращаются в род исследования – и земли, и себя. Со временем эти два понятия слились в моем мозгу. С объединяющей силой необходимого элемента, самозарождающегося из того, что было раньше, я увидел в себе страстное и упорное стремление – отринуть навеки разум и все проблемы, которые он приносит, оставив лишь самые близкие желания, непосредственные и ищущие. Следовать пути и не оглядываться. Пешком ли, на снегоступах или нартах, вглубь летних холмов и позднее, среди их замерзших теней – яркий огонь, следы полозьев в снегу покажут, куда я ушел. Пусть остальное человечество отыщет меня, если сможет.

Джон Хейнс “Звезды, снег, огонь: двадцать пять лет на севере”

На каминной доске дома Карины МакКэндлесс в Виргиния Бич стоят в рамках два снимка: на одном – Крис в школе, на другом – семилетний Крис в крохотном костюмчике и пижонском галстуке, стоящий рядом с Кариной, на которой платьице с оборками и новая соломенная шляпка. “Меня всегда удивляло, – говорит Карина, вглядываясь в фотографии брата, – что хотя между этими снимками прошло десять лет, выражение его лица совершенно не изменилось”.

Она права. Но обоих фото Крис смотрит на объектив искоса, меланхоличным непокорным взглядом, будто его прервали посреди важных размышлений, и он раздражен тем, что вынужден терять время перед камерой. Особенно выражение его лица бросается в глаза на втором снимке, поскольку резко контрастирует с широкой улыбкой Карины. “В этом весь Крис, – говорит она, гладя кончиками пальцев поверхность снимка. – Он часто так смотрел”.


У ее ног лежит Бакли – пес, к которому Крис был так привязан. Ему тринадцать лет, морда поседела, и он с трудом ковыляет, страдая от артрита. Однако если Макс, восьмимесячный ротвейлер Карины, покушается на его подстилку, больной маленький Бакли, не раздумывая, встречает гораздо более крупного зверя громким лаем и множеством метких укусов, обращая 130-фунтового громилу в бегство.

“Крис был без ума от Бака, – говорит Карина. – Летом, собираясь исчезнуть, он хотел взять его с собой. После окончания Эмори он попросил папу с мамой отдать Бака ему, но они сказали нет, поскольку Бакли только что сбила машина, и он медленно выздоравливал. Теперь, конечно, они жалеют о своем решении, хотя Бак был очень серьезно ранен, ветеринар даже сказал, что он больше не сможет ходить. Родители не могут удержаться от предположений – да и я, признаться, тоже – что было бы, если б Крис взял Бака с собой. Крис недолго раздумывал прежде, чем поставить на кон собственную жизнь, но он бы никогда не подверг Бакли опасности. Он бы никогда так не рисковал, если бы Бак был рядом”.

Будучи ростом пять футов восемь дюймов, Карина МакКэндлесс от силы на дюйм выше собственного брата, и выглядит так похоже на него, что их часто спрашивали, не близнецы ли они. Оживленно беседуя, она резким движением отряхивает с лица длинные, по пояс, волосы, и подчеркивает важные момент взмахом маленьких, выразительных рук. Она босая. На шее – золотое распятие. На аккуратно выглаженных джинсах спереди складки.


Как и Крис, Карина энергична и самоуверенна. Она привыкла добиваться многого и не лезет за словом в карман. Подобно Крису, подростком она яростно ссорилась с Уолтом и Билли. Но различий между ними больше, чем сходства.


Вскоре после исчезновение Криса Карина помирилась с родителями и теперь, в двадцать два года, она называет отношения с ними “просто замечательными”. Она куда более общительна, и ее невозможно представить уходящей в дикие края – да и вообще куда бы то ни было – в одиночку. И хотя она разделяет нетерпимость Криса к расовому угнетению, Карина никоим образом не осуждает богатство. Она недавно купила дорогой новый дом, и постоянно проводит по четырнадцать часов в день в “К.А.Р. Сервисес, Инкорпорейтед” – авторемонтном предприятии, которым владеет вместе с мужем, Крисом Фишем, надеясь успеть в молодости заработать первый миллион.


“Я вечно осуждала маму с папой за то, что они все время работали и не были рядом, – говорит она с усмешкой. – А теперь поглядите на меня. Я стала такой же”. Крис, признается она, любил подкалывать ее капиталистическое рвение, называя ее герцогиней Йоркской, Иваной Трамп3 МакКэндлесс и “восходящей преемницей Леоны Хелмсли4”. Но это не шло дальше дружеских тычков – Крис и Карина были необыкновенно близки. В письме, обрисовывающем его ссоры с Уолтом и Билли, Крис однажды написал ей: “В любом случае, мне нравится беседовать с тобой об этом, поскольку ты – единственный человек в мире, способный меня понять”.


Через десять месяцев после гибели Криса, Карина все еще горько скорбит о своем брате. “Нет ни дня, когда бы я не всплакнула, – говорит она с оттенком удивления. – Почему-то хуже всего, когда я в одиночку еду на автомобиле. Ни разу у меня не получилось спокойно проехать двадцать минут от дома до магазина – всегда подумаю о Крисе и не выдерживаю. Я справляюсь, но иногда бывает тяжко”.

Вечером 17 сентября 1992 года Карина купала своего ротвейлера, когда на подъездной дорожке показался Крис Фиш. Она была удивлена, что он вернулся домой так рано, обычно он задерживался на работе до глубокой ночи.

“Он вел себя странно, – вспоминает Карина. – На нем не было лица. Он вошел в дом, снова вышел и начал помогать мыть Макса. Я поняла – что-то случилось, поскольку он никогда раньше этого не делал”.

“Нам нужно поговорить”, – сказал Фиш. Карина последовала за ним в дом, вымыла в раковине ошейники Макса, и вошла в гостиную. “Фиш сидел в темноте на диване. Его голова была опущена. Он выглядел совершенно измученным. Стараясь развеселить его, я сказала: ‘Что с тобой стряслось?’ Подумала, что его довели приятели на работе, возможно, наболтав, что видели меня с другим или что-то в этом роде. Я засмеялась и спросила: "Что, с этими парнями нелегко приходится?" Но он не улыбнулся в ответ. Когда он взглянул на меня, я увидела, что глаза у него покраснели”.
– Это твой брат, – сказал Фиш. – Они нашли его. Он мертв.

Сэм, старший сын Уолта, позвонил ему на работу и сообщил новость.

В глазах Карины все поплыло, и она почувствовала приступ туннельного зрения. Невольно она начала трясти головой – взад-вперед, взад-вперед. “Нет, – возразила она. – Крис не умер”. Затем она закричала. Ее причитания были такими громкими и долгими, что Фиш обеспокоился, как бы соседи не вызвали полицию.

Карина скорчилась на кушетке в позе зародыша и беспрерывно выла. Когда Фиш попытался ее утешить, она его оттолкнула и завопила, чтобы он оставил ее одну. Истерика продолжалась еще пять часов, но к одиннадцати она достаточно успокоилась, чтобы кинуть в сумку немного одежды, сесть в автомобиль и попросить Фиша отвезти ее к дому Уолта и Билли в Чезапик Бич – в четырех часах езды на север.

По дороге они остановились у приходской церкви. “Я зашла внутрь, и целый час сидела у алтаря, пока Фиш ждал в машине, – вспоминает она. – Я хотела от Бога кое-каких ответов. Но не получила ни единого”.

Ранее тем же вечером Сэм подтвердил, что на присланной факсом из Аляски фотографии неизвестного путешественника действительно изображен Крис, но патологоанатом из Фербэнкса затребовал документы от его стоматолога, чтобы окончательно идентифицировать тело. Сравнение рентгеновских снимков заняло больше дня, и Билли отказывалась взглянуть на фото до тех пор, пока еще оставалась надежда, что умерший от голода юноша из автобуса не был ее сыном.


На следующий день Карина и Сэм прилетели в Фербэнкс, чтобы привезти домой останки Криса. В морге им вручили горстку личных вещей, найденных с телом – ружье, бинокль, удочку Рона Франца и один из швейцарских ножей Джен Буррс, книгу с описанием растений, в которой был записан его дневник, фотоаппарат “Минолта” и пять кассет с фотопленкой. Патологоанатом протянул через стол какие-то документы, Сэм их подписал и вернул обратно.


Менее чем через двадцать четыре часа после приземления в Фербэнксе, Карина и Сэм полетели в Анкоридж, где тело Криса кремировали после вскрытия. Из морга пепел доставили в их отель в пластиковой коробке. “Я удивилась – коробка оказалась такой большой… – говорит Карина. – Его имя было напечатано с ошибкой. Бирка гласила: ‘Кристофер Р. МакКэндлесс’. На самом деле его средний инициал – Дж. Меня страшно задело, что они даже это не смогли сделать правильно. А потом я подумала, что Крис отнесся бы к такой ситуации равнодушно. Его бы это скорее позабавило”.

Следующим утром они сели в самолет до Мэриленда. Карина везла пепел брата в своем рюкзачке.

Во время полета Карина съела каждую крошку еды, которую стюардесса перед ней поставила, хотя, по ее словам, “в самолетах кормят просто ужасно. Но мне была непереносима даже мысль о том, чтобы выбросить еду, тогда как Крис умер от голода”. Однако в последующие недели ее аппетит пропал, и она потеряла десять фунтов, заставив своих друзей подозревать симптомы анорексии.


В Чезапик Бич Билли тоже прекратила есть. Миниатюрная сорокавосьмилетняя женщина с девчоночьими чертами лица, она потеряла восемь фунтов перед тем, как аппетит, наконец, вернулся. Уолт реагировал по-другому, начал есть без разбора, и набрал те же восемь фунтов.


Прошел месяц. Билли сидит у обеденного стола, просматривая фотографии Криса в его последние дни. Все, что она может делать – это заставлять себя глядеть на нечеткие снимки. Время от времени она не выдерживает и начинает всхлипывать так, как способна только мать, пережившая ребенка, с чувством столь громадной и необратимой потери, что ум отказывается ее вместить. Такая скорбь, наблюдаемая вблизи, заставляет даже самую убедительную апологию экстремальных приключений звучать глупо и лживо.

“Я просто не понимаю, почему он должен был так рисковать, – протестует Билли сквозь слезы. – Я этого совсем не понимаю”.

Глава четырнадцатая.
Ледяной купол Стикина

Я рос физически крепким, но с нервным и страстным умом, жаждущим чего-то большего, чего-то осязаемого. Всеми силами души я искал подлинной реальности, словно ее там не было …

И вы сразу поймете, чем я занимаюсь. Я восхожу.
Джон Менлав Эдвардс “Письма от Человека”

Не могу сказать точно, это было очень давно, при каких обстоятельствах я впервые взошел на гору, только что я дрожал, идя в одиночку (я смутно помню, что провел одинокую ночь в пути), а затем размеренно поднимался вдоль каменистого гребня, наполовину покрытого чахлыми деревьями, среди которых рыскали дикие твари, пока не потерялся совсем среди разреженного воздуха и облаков, где пересек границу между холмом, обычной громоздящейся землей, и горой, исполненной неземного величия. Великая, страшная, непокоренная, выделялась эта вершина из земного окружения. К этому никогда нельзя привыкнуть. Когда ты ставишь на нее свою стопу, ты пропал. Ты знаешь путь, но взволнованно блуждаешь, не разбирая дороги, по голым камням, словно в них сгустились ветер и облака. Та скалистая, туманная вершина, таящаяся в облаках, была неизмеримо ужасней и величественней, нежели кратер вулкана, изрыгающий огонь.
Генри Дэвид Торо “Дневник”

В последнем письме Уэйну Вестербергу МакКэндлесс написал: “Если я погибну во время этого приключения и ты больше не услышишь обо мне я хочу чтобы ты знал я считаю тебя великим человеком. Теперь я отправляюсь навстречу дикой природе”. Когда путешествие и вправду оказалось гибельным, это напыщенное заявление породило предположения, что парень изначально собирался покончить с собой, и когда он ушел в чащу, то даже не собирался когда-либо из нее возвратиться. Однако я в этом далеко не уверен.

Моя гипотеза, что гибель МакКэндлесса была незапланированной и представляла собой ужасную случайность, вытекает из анализа тех немногих документов, которые он оставил, и бесед с теми, кто общался с ним в последний год жизни. Но мое ощущение намерений Криса МакКэндлесса имеет и более личную природу.


В юности, как мне говорили, я был своевольным, эгоцентричным, порой безрассудным и угрюмым. Я, подобно многим, огорчал своего отца. Как и у МакКэндлесса, влиятельные фигуры мужского пола вызывали у меня странную смесь подавленной ярости и желания угодить. Если что-нибудь приковывало к себе мое необузданное воображение, я преследовал это со страстью на грани одержимости, и с семнадцати до тридцати лет этим чем-то были горные восхождения.


Не успев проснуться, я каждый день представлял в мечтах, а затем и реально совершал подъемы на удаленные вершины Аляски и Канады – заоблачные шпили, крутые и пугающие, о которые во всем мира знала лишь горстка помешанных на скалолазании. В этом были свои плюсы. Концентрируясь на одной вершине за другой, я сумел пронести все ценное во мне сквозь густой туман взросления. Альпинизм значил для меня многое. Опасность окрашивала мир галогеновым сиянием, в котором все – изгибы скал, оранжевые лишайники, облака – представало в ослепительных контрастах. Жизнь натягивалась, как струна. Мир обретал реальность.


В 1977 году, размышляя у стойки бара в Колорадо о своих экзистенциальных томлениях, я вбил себе в голову идею о восхождении на гору под названием Палец Дьявола. Диоритовая глыба, из которой древние ледники вытесали колоссальных пик невероятных пропорций, Палец особенно впечатлял с севера: его непройденная великая северная стена отвесно поднимается на шесть тысяч футов от ледника у своего подножия, вдвое превосходя по высоте Эль Капитан из Йосемитского парка. Я отправлюсь на Аляску, пройду на лыжах по ледникам от моря тридцать миль, и покорю могучее “северное лицо”. Более того, я решил идти в одиночку.


Мне было двадцать три, на год меньше, чем Крису МакКэндлессу, когда он отправился в глушь Аляски. Мои рассуждения, если их так можно назвать, подогревались скоропалительными порывами юности и книжной диетой, насыщенной работами Ницше, Керуака и Джона Менлава Эдвардса. Последний был писателем и психиатром, который прежде, чем покончить с собой при помощи капсулы с цианидом в 1958 году, считался одним из выдающихся британских скалолазов того времени. Эдвардс считал скалолазание “психоневротической тенденцией”, и занимался им не ради спорта, а чтобы найти убежище от внутренних мучений, отравлявших его существование.


Когда я сформулировал свой план восхождения на Палец, то смутно подозревал, что для его осуществления потребуется прыгнуть выше головы. Но это лишь добавило замыслу очарования. В тяжести испытаний был весь смысл.


У меня была книжка с фотографией Пальца Дьявола – черно-белым снимком, сделанным с самолета выдающимся гляциологом Мейнардом Миллером. На этом фото гора выглядела особенно зловещей: огромный гребень из слоистого камня, темный и облепленный льдом. Эта картинка возбуждала меня не хуже порнографии. Я пытался представить свои ощущения, когда я буду балансировать на вершине, острой, как бритва, тревожно глядя на сгущающиеся вдалеке грозовые тучи, сгибаясь под ветром и морозом и обдумывая, по какой стороне легче соскользнуть вниз. Способен ли человек сдерживать свой страх достаточно, чтобы взойти на вершину и спуститься вниз?

И если мне это удастся… Я боялся даже представить триумфальные последствия, чтобы не накликать беду. Но у меня не было сомнений, что восхождение на Палец 

Дьявола полностью изменит мою жизнь. Как могло быть иначе?

Я тогда работал плотником по вызову, облицовывая кондоминиумы в Болдере за три с половиной доллара в час. Однажды, после девяти часов вправления десятидюймовых досок и забивания грошовых гвоздей, я сказал боссу, что ухожу: “Нет, Стив, никакой пары недель, я имею в виду – прямо сейчас”. Я потратил несколько часов, чтобы очистить рабочий фургончик от своих инструментов и причиндалов, а затем сел в автомобиль и отправился на Аляску. Как всегда, я был удивлен, насколько легко уходить, и как это приятно. Мир неожиданно преисполнился возможностей.

Палец Дьявола стоит на границе Аляски и Британской Колумбии к востоку от Петербурга, рыбацкой деревушки, до которой можно добраться только по воде или воздуху. Туда летали рейсовые самолеты, но из ликвидных активов у меня были лишь Понтиак Стар Чиф 1960 года и двести долларов наличными, недостаточно даже для билета в один конец. Поэтому я доехал до Гиг Харбора, штат Вашингтон, бросил автомобиль и вписался на рыбный сейнер, направлявшийся к северу.


“Королева океана” была прочным, серьезным судном из аляскинского желтого кедра, оборудованным для дальнего плавания и кошелькового лова. Чтобы отработать поездку, я должен был лишь стоять на вахте у штурвала по четыре часа два раза в сутки и помогать связывать бесконечные снасти для добычи палтуса. Медленное плавание вверх по Внутреннему пути протекало в призрачных грезах предвкушения. Я следовал своему назначению, подталкиваемый силой, которую не мог ни обуздать, ни понять.

Вода мерцала под солнечными лучами, пока мы ползли по проливу Джорджия. Склоны отвесно поднимались из воды, заросшие мрачной чащобой канадской цуги, кедра и заманихи. Чайки кружились над нами. У острова Малькольма корабль оказался среди стаи косаток. Их спинные плавники, высотой с человека, рассекали прозрачную воду на расстоянии плевка от палубы.

На вторую ночь, через два часа после заката, я держал штурвал на ходовом мостике, когда в свете прожектора вдруг возникла голова чернохвостого оленя. Животное было в самой середине Лагуны Фитцхью, и проплыло от канадского берега не менее мили. Его сетчатка отсвечивала красным в ослепляющем луче света, оно выглядело изможденным и обезумевшим от страха. Я положил право руля, и корабль проскользнул мимо, а олень еще дважды мелькнул в кильватерной струе, прежде чем раствориться во мраке.

Большая часть Внутреннего пути следует по узким проливам, похожим на фьорды. Однако, когда мы миновали остров Дандас, перспектива внезапно распахнулась. Теперь к западу дышал открытый океан, и наш корабль вскарабкивался и падал вниз по двенадцатифутовым валам. Волны перекатывались через планширь. Вдалеке по правому борту показалась мешанина невысоких скалистых пиков, при взгляде на которые мое сердце забилось сильнее. Эти горы возвещали о приближении моей мечты. Мы прибыли на Аляску.

После пяти дней плавания, “Королева океана” пришвартовалась в Петербурге, чтобы пополнить запасы топлива и воды. Я перескочил через планширь, закинул на спину вещмешок и пошагал под моросящим дождем вниз по пирсу. Не понимая, что делать дальше, я укрылся под карнизом городской библиотеки, усевшись на своем рюкзаке.

Петербург – крохотный городишко, весьма чопорный по мерке аляскинцев. Высокая гибкая женщина подошла и заговорила со мной. Ее зовут Каи, сказала она, Каи Сэндберн. Она была веселой, дружелюбной, с ней было приятно беседовать. Я признался ей о своих альпинистских планах и, к моему облегчению, она ни рассмеялась, ни посмотрела на меня как на чудака. Она просто сказала: “Когда небо проясняется, Палец можно увидеть из города. Он красивый. Прямо там, за Лагуной Фредерика”. Проследив за направлением ее вытянутой руки, мой взгляд уперся на востоке в стену нависающих облаков.

Каи пригласила меня поужинать. Позже я развернул у нее на полу свой спальный мешок. Она уже давно спала, а я лежал с открытыми глазами в соседней комнате, прислушиваясь к ее спокойному дыханию. Я много месяцев убеждал себя, что для меня ничего не значит отсутствие в моей жизни интимности, близких отношений с людьми, но наслаждение от общества этой женщины – звон ее смеха, невинное касание рук – обнажили мой самообман, породив ощущение пустоты и боли.


Петербург находится на острове, Палец Дьявола – на большой земле, поднимаясь над мерзлым высокогорьем, известным как Ледяной купол Стикина. Огромный, похожий на лабиринт, ледяной купол укрывает хребет Барьерного массива, словно панцирь, от которого под тяжестью столетий сползают вниз, к морю, длинные голубые языки бесчисленных ледников. Чтобы достичь подножия горы, мне надо было отыскать путь через двадцать пять миль морской воды, а затем пройти на лыжах тридцать миль вверх по одному из этих ледников – Байрду, ледяной ложбине, на которую, я был уверен, уже много лет не ступала нога человека.


Компания лесников подвезла меня к устью Залива Томаса, где я был высажен на галечный берег. Широкая, испещренная валунами оконечность ледника была видна в миле от воды. Через полчаса я вскарабкался на его замерзшее рыло, и начал долгое путешествие к Пальцу. Лед был чист от снега и покрыт черной коркой, хрустевшей под стальными зубьями кошек.


Через три-четыре мили я добрался до границы снега и сменил кошки на лыжи. Это облегчило мой тяжелый рюкзак на пятнадцать фунтов и позволило двигаться быстрее. Но под снегом скрывались опасные трещины.


В Сиэтле, готовясь к опасностям, я зашел в скобяную лавку и приобрел пару прочных алюминиевых стержней для штор, длиной десять футов каждый. Я связал их крест-накрест и пристегнул к верхнему клапану рюкзака, чтобы стержни располагались горизонтально. Медленно ковыляя вверх по леднику, сгибаясь под тяжестью груза и неся на себе смехотворный металлический крест, я чувствовал себя нелепой пародией на страстотерпца. Но стоит мне провалиться сквозь снежный покров в скрытую трещину, – мне очень хотелось верить – растопыренная связка зацепится за края и удержит меня от падения в ледяные глубины Байрда.


Два дня я медленно карабкался вверх по ледяной долине. Погода была хорошей, путь понятным и без серьезных препятствий. Однако, поскольку я был один, даже рутина казалась исполненной смысла. Лед казался еще холоднее и более загадочным, бесплотная голубизна неба – чище. Безымянные пики, нависающие над ледником, были выше, красивей и неизмеримо страшней, чем в обществе другого человека. И мои эмоции тоже обострились: духовные подъемы возносили до небес, а периоды отчаяния были глубже и темнее. Для хладнокровного молодого человека, опьяненного развертывающейся драмой, все это несло неизъяснимое наслаждение.


Через три дня после выхода из Петербурга, я достиг подножия Ледяного купола Стикина, где длинный рукав Байрда сливался с основным ледником. Здесь лед резко переливался через край высокого плато и стекал к морю между двумя горами фантастическим нагромождением осколков. Я глядел на это месиво с расстояния в милю, и в первый раз с тех пор, как покинул Колорадо, ощутил настоящий страх.


Ледопад был испещрен трещинами и нагромождениями сераков. Издалека это походило на жуткое крушение поезда – множество призрачных белых вагонов сошли с рельсов на краю купола, и безвольно рушились вниз по склону. Чем ближе я подходил, тем меньше меня радовало это зрелище. Десятифутовые стержни от занавесок вряд ли могли помочь в трещинах шириной в сорок и глубиной в сотни и сотни футов. Прежде, чем я проложил маршрут через ледопад, поднялся ветер, и снег повалил из туч, жаля мое лицо и уменьшив видимость почти до нуля.


Большую часть дня я ощупью продирался сквозь лабиринт, бредя по собственным следам от одного тупика к другому. Иногда я думал, что отыскал выход, но лишь для того, чтобы вновь упереться в темно-синюю стену или оказаться на вершине ледяного столба. Бодрости моих усилий способствовали звуки, исходящие из-под моих ног. Мадригал хрустов и скрипов – так трещит большая еловая ветка перед тем, как сломаться – служил напоминанием, что лед двигается, а сераки имеют дурную привычку рушиться.

Я ступал по снежному мостику над провалом настолько глубоким, что даже не мог разглядеть дна. Немного позже на другом мостике я провалился по пояс. Стержни спасли меня от стофутовой трещины, но когда я выбрался, то согнулся пополам, сотрясаемый сухой рвотой, думая о том, что мог бы сейчас лежать на дне, ожидая смерти и понимая, что никто не узнает, где и как я встретил последний час.
Уже почти опустилась ночь, когда я перебрался с верхушки серака на голое, продуваемое ветрами ледниковое плато. В шоке, промерзший до костей, я отъехал на лыжах подальше от громыхания ледопада, поставил палатку, заполз в спальный мешок и, дрожа, забылся неровным сном.

Я рассчитывал провести на Ледяном куполе Стикина от трех недель до месяца. Будучи не в восторге от перспективы тащить четырехнедельный запас провизии, зимнего лагерного и горного снаряжения по всему Байрду на своей хребте, я заплатил частному пилоту в Петербурге 150 долларов – остатки моих денег – за доставку шести коробок с припасами, когда я достигну подножия Пальца. На его карте я указал, где собираюсь ждать его, и попросил дать мне три дня, чтобы добраться. Он обещал прилететь и сбросить груз, как только позволит погода.


Шестого мая я установил базовый лагерь на ледяном куполе к северо-востоку от Пальца и стал ждать самолета. Еще четыре дня шел снег, и погода была нелетной. Слишком испуганный трещинами, чтобы удаляться от лагеря, я проводил почти все время, лежа в палатке – потолок был слишком низким, чтобы я мог сесть – и борясь с сомнениями.

Дни проходили, и во мне росло беспокойство. Не было ни передатчика, ни других средств связи с внешним миром. Прошло много лет с тех пор, как кто-либо посетил эту часть ледяного купола, и, вполне вероятно, еще больше пройдет прежде, чем сюда доберутся вновь. У меня почти кончилось топливо для горелки, и оставался последний кусочек сыра, одна упаковка лапши и полпачки подушечек из какао. Это, рассуждал я, поможет мне продержаться еще три или четыре дня, но что делать дальше? Путь на лыжах вниз по Байрду до Залива Томаса займет лишь два дня, но может пройти не меньше недели, прежде чем там появятся случайные рыбаки (до лагеря лесников, с которыми я приехал, надо было преодолеть пятнадцать миль непроходимого обрывистого берега, для чего требовалась лодка).

Когда я отправился спать вечером десятого мая, все еще шел снег и дул шквальный ветер. Через несколько часов до меня долетело еле слышное жужжание, чуть громче комариного. Я расстегнул дверцу палатки. Облака сильно поредели, но самолета видно не было. Жужжание вернулось, на этот раз – более настойчивое. Затем я его увидел: крошечная красно-белая крапинка высоко в небе направлялось с запада в мою сторону.

Через несколько минут самолет пролетел прямо над головой. Пилоту, однако, не хватало опыта полетов среди ледников, и он сильно ошибся, оценивая масштаб местности. 

Опасаясь спуститься слишком низко и быть пригвожденным неожиданной турбулентностью, он оставался не менее чем в тысяче футов надо мной, уверенный, что белая равнина находится прямо под фюзеляжем, и не замечая моей палатки в слабом вечернем свете. Мои крики и размахивания руками были бесполезны – с его высоты, меня нельзя было отличить от груды камней. Еще час он безуспешно кружил над ледяным куполом. К чести пилота, он понимал тяжесть моего положения и не сдавался. В отчаянии, я привязал спальный мешок к концу одного из стержней и размахивал им со всей силой, на которую был способен. Самолет резко снизился и стал приближаться.

Пилот сделал над моей палаткой три захода, один за другим, каждый раз сбрасывая по две коробки. Затем самолет скрылся за гребнем, и я вновь остался один. Тишина окутала ледник, я почувствовал себя уязвимым, потерянным, брошенным и понял, что всхлипываю. Обескураженный, чтобы прекратить это безобразие, я громко матерился, пока не охрип.

11 мая я рано проснулся. Было ясно и относительно тепло – двадцать по Фаренгейту. Испуганный хорошей погодой и психологически неподготовленный к началу настоящего восхождения, я, тем не менее, спешно упаковал рюкзак и отправился на лыжах к основанию Пальца. Две предыдущих экспедиции на Аляску научили меня, что нельзя позволить себе терять редкие дни с отличной погодой.

Небольшой нависающий ледник выступал из ледяного купола, ведя вверх через северную стену Пальца, словно парапет. Я планировал двигаться по нему до скального выступа посередине, и таким образом обойти уродливую и лавиноопасную нижнюю половину стены.

Парапет на поверку оказался чередой пятидесятиградусных ледяных полей, укрытых рыхлым снегом по колено, скрывающим многочисленные трещины. Из-за него двигаться было трудно и утомительно. Когда я через три-четыре часа перевалил через верхний бергшрунд, то был полностью измотан, даже не приступив к настоящему скалолазанию. А оно должно было начаться чуть выше, где лед сменяла вертикальная каменная стена.

Гладкая скала, покрытая шестью дюймами крошащегося инея, не выглядела многообещающей, но слева от основной глыбы был узкий уголок, глянцево сверкавший замерзшими потеками воды. Ледяная полоска поднималась на триста футов, и если лед окажется достаточно надежным, чтобы удерживать зубья моих ледорубов, этот путь может оказаться проходимым. Я перебрался через низ уголка и осторожно вонзил один из моих инструментов в двухдюймовый лед. Твердый и податливый, он был тоньше, чем мне бы хотелось, но в целом вселял надежду.

Подъем был настолько крутым и открытым, что у меня кружилась голова. Под вибрамовыми подошвами стена падала на три тысячи футов к грязному, изборожденному лавинами цирку ледника Ведьмин Котел. Наверху скала грозно поднималась к вершинному гребню еще на полмили. Каждый раз, когда я взмахивал одним из ледорубов, расстояние сокращалось еще на двадцать дюймов.

Два тонких острия из хром-молибдена, воткнутые на полдюйма в потек замерзшей воды – вот и все, что удерживало меня на скале, что удерживало меня в этом мире. И все же, чем выше я понимался, тем более спокойным становился. В начале сложного, особенно – сложного одиночного восхождения, постоянно чувствуешь, как бездна тянет тебя назад. Чтобы противиться ей, требуются невероятные сознательные усилия, ты не смеешь терять бдительность ни на мгновение. Песня сирен, звенящая из пустоты, доводит тебя до грани, делает твои движения отрывистыми и неловкими. Но ты продолжаешь двигаться вверх, и постепенно привыкаешь к беззащитности, прикосновению рока, начинаешь верить в надежность своих рук, и ног, и головы. Ты учишься доверять самоконтролю.

Шаг за шагом твое внимание настолько фокусируется, что ты больше не замечаешь ни содранной кожи на пальцах, ни спазма в бедрах, ни напряжения, поддерживающего постоянную концентрацию. Твои усилия тают в состоянии, близком к трансу, восхождение превращается в сон с открытыми глазами. Часы пролетают, словно минуты. Накопившаяся суета каждодневного существования – помрачения сознания, неоплаченные счета, упущенные возможности, пыль под кроватью, надежная тюрьма собственных генов – все это на время забыто, вытесненное из мыслей всепобеждающей ясностью цели и серьезностью задачи.


В такие моменты ты чувствуешь, как в груди разгорается нечто, напоминающее счастье, но это не то чувство, на которое следует слишком полагаться. В одиночных восхождениях все держится почти лишь на одной дерзости – не слишком надежном клее. Позднее на северной стене Пальца я почувствовал, как он улетучивается с единым взмахом руки.


Я набрал от ледника уже почти семьсот футов лишь на передних зубьях кошек и остриях ледорубов. Лента замерзшей воды закончилась, за ней последовал хрупкий панцирь ледяных выступов. Едва способный выдержать вес человеческого тела, этот иней был толщиной в два-три фута, так что я продолжал двигаться вверх. Стена, однако, становилась немного круче, а ледяные выступы – тоньше. Я отдался во власть медленного, гипнотического ритма – взмах, взмах, удар, удар, взмах, взмах, удар, удар – когда мой левый ледоруб звякнул о диоритовую плиту в нескольких дюймах под слоем инея.


Я попробовал слева и справа, но всюду натыкался на скалу. Стало ясно, что меня держит лед с плотностью черствого хлеба и от силы пять дюймов толщиной. Подо мной было три тысячи семьсот футов пустоты, и я балансировал на карточном домике. Горло свел кислый привкус паники. Перед глазами поплыло, я часто задышал, коленки тряслись. Я перебрался на несколько футов вправо, надеясь найти лед потолще, но мог лишь тупить ледоруб о камень.


Неловко, окостенев от страха, я начал спускаться. Иней постепенно стал толще. Опустившись примерно на восемьдесят футов, я вновь обрел относительно надежную поверхность. Я надолго замер, чтобы дать нервам успокоиться, а затем откинулся и посмотрел вверх на стену, в поисках надежного льда, удобных расслоений породы, хоть чего-нибудь, что могло открыть дорогу через замерзшие скаты. Я вглядывался, пока не заболела шея, но так ничего и не нашел. Восхождение было закончено. Оставался лишь один путь – вниз.


Глава пятнадцатая.
Ледяной купол Стикина

Но мы мало знаем, пока не попробуем сами, как много неукротимых порывов скрыто в нас, зовущих через ледники, и потоки, и в опасную высь, даже против воли рассудка.

Джон Мьюир “Горы Калифорнии”

Но заметил ли ты неприметный изгиб уголка рта Сэма Второго, когда он глядит на тебя? Это значит, ему не хочется, чтобы ты называл его Сэмом Вторым, это во-первых, а во-вторых, это значит, что в левой штанине у него обрез, а в правой – крюк, и он готов убить тебя любым из них, стоит лишь дать повод. Отец взят врасплох. Обычно в подобных случаях он говорит: “Да я пеленки тебе менял, сопляк!” И это – не самая уместная реплика. Во-первых, потому, что это ложь (девять пеленок из десяти меняют матери), а во-вторых, поскольку это постоянно напоминает Сэму Второму о том, что его бесит. А бесит его то, что он был маленьким, когда ты был большим, но нет, не это, его бесит, что он был беспомощным, когда ты был силен, но нет, и это не так, его бесит, что он был зависим, когда ты был необходим, но не совсем, его сводит с ума, что когда он любил тебя, ты даже не заметил.
Дональд Бартельм “Мертвый отец”

После спуска с Пальца Дьявола, метель и сильный ветер три дня удерживали меня в палатке. Часы текли медленно. Пытаясь пришпорить их, я выкурил одну за другой все свои сигареты и запойно читал. Когда я прочел все, на чем были буквы, оставалось изучать узор рипстопа5, вплетенного в верхнюю часть палатки. Этим я и занимался часами, лежа на спине, не прекращая яростный спор с самим собой: должен ли я возвращаться на берег, как только погода улучшится, или стоит подождать здесь и вновь попытаться взойти на гору?

Честно говоря, результат эскапады на северной стене поставил меня в тупик, и я не имел ни малейшего желания вновь идти на Палец. Но мысль о возвращении в Болдер с поражением тоже не слишком радовала. Слишком легко было представить себе самодовольное сочувствие тех, кто с самого начала был уверен в моей неудаче.

На третий день шторма это стало непереносимо: комья смерзшегося снега, упирающиеся мне в спину, ледяные нейлоновые стенки, касающиеся лица, невозможный запах, выползающий из недр спального мешка. Я шарил в мешанине у изножья, пока не обнаружил маленьких зеленый мешочек, внутри которого было завернутое в фольгу сырье для того, что, как я надеялся, стало бы моей победной сигарой. Я собирался приберечь его до возвращения с вершины, но, судя по всему, вряд ли мне было суждено ее достичь в ближайшем будущем. Я высыпал большую часть содержимого мешочка на обрывок сигаретной бумаги, скатал корявый косяк и быстро выкурил его до последнего клочка.

Марихуана, конечно, лишь сделала палатку еще более тесной, удушающей и невыносимой. А меня – жутко голодным. Я решил, что немного овсянки исправит положение. Приготовление ее, однако, было долгим, до смешного запутанным процессом. Требовалось зачерпнуть снаружи котелок снега, затем собрать и зажечь горелку, найти овсяные хлопья и сахар и соскрести с миски остатки вчерашнего ужина. Я установил горелку и начал топить снег, когда уловил запах гари. Тщательная проверка горелки и места вокруг нее ничего не обнаружила. Озадаченный, я уже было приписал это игре моего усиленного химически воображения, когда услышал за спиной потрескиванье.


Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из мешка с мусором, в который я бросил спичку после зажжения горелки, выбивается пламя. За несколько секунд я затушил его ударами голых рук, но немалая часть внутренней оболочки палатки испарилась у меня на глазах. Встроенный тент уцелел, так что я все еще был более-менее защищен от снега, однако внутри стало примерно на тридцать градусов холоднее.

Левую руку жгло. Осмотрев ее, я обнаружил розовый рубец от ожога. Но больше всего меня огорчало, что палатка даже не была моей: я одолжил дорогое снаряжение у отца. Перед поездкой она была совсем новой – с нее даже не сорвали ярлыков, и отец отдавал ее, скрепя сердце. Несколько минут я сидел, ошарашено глазея на испорченную оболочку палатки среди едкого запаха паленой шерсти и расплавленного нейлона. Надо было отдать мне должное – у меня был особый талант оправдывать самые худшие ожидания предка.

Мой отец был изменчивой, очень сложной личностью, чьи нахальные манеры маскировали неуверенность в себе. Если он хоть раз в жизни признал, что бы неправ, меня в этот момент рядом не было. Но он был моим отцом, он проводил выходные в горах и обучил меня альпинизму. Когда мне было восемь, он подарил мне первый ледоруб и веревку, и повел меня в Каскадные горы, чтобы подняться на Сестру Юга, красивый вулкан высотой десять тысяч футов недалеко от нашего дома в Орегоне. Ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я решу связать свою жизнь с восхождениями.


Добрый и щедрый человек, Льюис Кракауэр глубоко любил своих пятерых детей в типичной для отцов самовластной манере. Его взгляд на мир был окрашен духом состязательности. Жизнь в представлении отца была поединком. Он читал и перечитывал работы Стивена Поттера – английского писателя, придумавшего термины “one-upmanship” – стремление быть первым, и “gamesmanship” – искусство выигрывать любыми средствами, и воспринимал это не как сатиру, а как руководство к действию. Он был невероятно амбициозен, и, подобно Уолту МакКэндлессу, передал свои стремления потомству.


Не успел я пойти в детский сад, а он уже начал готовить меня к блестящей медицинской карьере – или, на худой конец, к юридической. На Рождество и дни рождения я получал такие подарки как микроскоп, набор юного химика и Энциклопедия Британника. В школе и мне, и прочим детям постоянно внушалось, что мы должны добиваться отличных оценок по всем предметам, выигрывать медали на олимпиадах, становиться королевами бала и побеждать на выборах в школьный совет. Так и только так мы сможем поступить в хороший колледж, который, в свою очередь, распахнет нам двери медицинского факультета Гарварда – единственного верного пути к серьезному успеху и долгому счастью.


Вера отца в эту схему была непоколебимой. В конце концов, именно так преуспел он сам. Но я не был клоном своего отца. Придя подростком к пониманию этого, я сначала постепенно отклонялся от предначертанного пути, а затем резко сменил направление. Мой мятеж породил немало скандалов. Окна нашего дома дрожали от громовых ультиматумов. К тому времени я покинул Корваллис и поступил в отдаленный колледж, не увитый плющом6. Я либо говорил с отцом сквозь зубы, либо вовсе отмалчивался. Когда через четыре года я закончил колледж, и вместо Гарвардского или любого иного медицинского института стал плотником и фанатом альпинизма, непреодолимая пропасть между нами расширилась.


С юных лет я был наделен необычной свободой и ответственностью, за которые мне надлежало быть предельно благодарным. Но я не был. Вместо того, меня давили ожидания предка. Мне вдалбливали – все, что меньше победы, это поражение. С сыновней восприимчивостью я считал это не риторическим оборотом, а его веским словом. Именно поэтому, когда долго хранимые семейные тайны выплыли наружу, когда я обнаружил, что это божество, требовавшее от меня совершенства, само было от него весьма далеко, и что оно вообще не является божеством, мне не так-то легко было сбросить это со счетов. Мной овладела слепая ярость. Открытие, что он был всего лишь обычным – весьма обычным человеком, было за пределами моих способностей к прощению.


Через двадцать лет я обнаружил, что моя ярость улеглась уже много лет назад, вытесненная горьким взаимопониманием и чем-то, не слишком отличающимся от любви. Я осознал, что разочаровывал и злил отца не меньше, чем он – меня. Я увидел, что был эгоистичным, негибким и очень занудным. Он построил для меня мост к избранности, проложенную вручную магистраль к хорошей жизни, а я отплатил ему ее разрушением и вдобавок нагадил на обломки.


Но это прозрение наступило лишь после вмешательства времени и злого рока, когда самодостаточное существование отца стало рассыпаться. Это началось с предательства его собственной плоти: тридцать лет спустя после приступа полиомиелита, болезнь загадочным образом возвратилась. Изуродованные мышцы усыхали, синапсы не работали, измученные ноги отказывались ходить. Из медицинских журналов он узнал, что страдает от недавно открытого недуга, известного как синдром пост-полиомиелита. Боль, подчас невыносимая, заполнила его дни, подобно неумолкающему шуму.


В отчаянной попытке одолеть болезнь, он прибег к самолечению. Отец никуда не выбирался без чемоданчика из искусственной кожи, набитого десятками оранжевых пластиковых пузырьков с пилюлями. Каждый час или два он шарил по нему, вглядываясь в этикетки и вытряхивая таблетки Декседрина, Прозака и Селеглина. Отец глотал, кривясь, целые пригоршни, без воды. В раковине валялись использованные шприцы и ампулы. Все в большей степени его жизнь вращалась вокруг фармакопеи из стероидов, амфетаминов, антидепрессантов и болеутоляющих, и лекарства затмили его когда-то мощный ум.


По мере того, как его поступки становились все более иррациональными и бредовыми, его покидали последние друзья. Необъятное терпение моей матери истощилось, и она уехала. Отец пересек грань безумия, и едва не свел счеты с жизнью на моих глазах.

После попытки самоубийства он был помещен в психиатрическую больницу около Портленда. Когда я навещал его там, его руки и ноги были привязаны к кровати. Он бессвязно разглагольствовал и гадил под себя. Глаза были безумными. В них вспыхивал то вызов, то неизъяснимый страх, зрачки закатывались вверх, не оставляя сомнений в состоянии его измученного разума. Когда сиделки пытались сменить его простыни, он колотил по своим оковам и проклинал их, проклинал меня, проклинал судьбу. В том, что беспроигрышный жизненный план отца в итоге привел его в этот кошмар, была своеобразная ирония, не доставившая мне ни малейшего удовольствия и ускользнувшая от его понимания.

Он не мог оценить и другой шутки судьбы: его борьба за перековку меня по своему образу и подобию увенчалась успехом. Старый чудак и вправду сумел наполнить меня большими амбициями, они лишь нашли выражение в неожиданной форме. Он так никогда и не понял, что Палец Дьявола был, в сущности, тем же медицинским факультетом, только иного рода.


Думаю, именно унаследованное честолюбие не дало мне признать поражение на Ледяном куполе Стикина после провала первой попытки восхождения и поджога палатки. Через три дня я вновь вышел на северную стену. На этот раз я поднялся лишь на 120 футов над бергшрундом, прежде чем нехватка самообладания и снежные шквалы не заставили меня повернуть вниз.


Однако вместо того, чтобы вернуться к базовому лагерю, я решил переночевать на крутом склоне горы, прямо под достигнутой высшей точкой. Это оказалось ошибкой. Ближе к вечеру шквалы разрослись в еще одну бурю. Каждый час насыпало по дюйму снега. Я скорчился в бивуачном мешке под бергшрундом, со стены падали лавины и перекатывались через меня, как прибой, медленно погребая мое убежище.

За двадцать минут они полностью затопили мой мешок – тонкий нейлоновый чехол в форме сумки Бэггис для сэндвичей, только больше – так, что для дыхания оставалась лишь щелка. Четыре раза это случалось, и четыре раза я откапывал себя. После пятого погребения я решил, что с меня хватит, бросил снаряжение в рюкзак и начал прорываться в лагерь.

Спуск был кошмарным. Из-за облаков, поземки и слабого затухающего света, я не мог отличить склона от неба. Я боялся, и вполне обоснованно, что могу слепо ступить в пустоту с вершины серака, и, пролетев полмили, закончить свой путь на дне Ведьминого Котла. Когда я, наконец, добрался до ледяного купола, то обнаружил, что мои следы уже давно занесло. Я не знал, как отыскать палатку среди однообразного плато. Надеясь, что мне повезет случайно наткнуться на нее, я целый час наматывал круги на лыжах, пока моя нога не соскользнула в небольшую трещину, и я не сообразил, что действую как идиот, и мне нужно затаиться прямо там, где я стою, чтобы переждать шторм.


Я вырыл неглубокую пещеру, завернулся в бивуачный мешок и уселся на свой рюкзак посреди клубящейся метели. Вокруг меня громоздились наносы. Ноги онемели. Влажный холодок полз по груди от основания шеи, где поземка пробралась под мою парку и намочила рубашку. Если бы только найти сигарету, думал я, единственную сигарету, я бы смог собрать волю в кулак и достойно встретить сраную ситуацию, всю эту сраную поездку. Я туже закутался в мешок. Ветер хлестал по спине. Забыв про стыд, я спрятал голову в руках и погрузился в оргию жалости к себе.


Я знал, что люди иногда погибают в горах. Но в двадцати три года собственная смертность не укладывалась в мою картину мира. Когда я отправился из Болдера на Аляску с головой, набитой картинами славы и искупления на Пальце Дьявола, мне и в голову не приходило, что на меня распространяются те же причинно-следственные связи, которые управляют поведением остальных. Поскольку меня так сильно тянуло в горы, поскольку я так долго и часто думал о Пальце, казалось просто невероятным, что какая-то мелочь вроде погоды, трещин или заиндевевшей скалы может воспротивиться моей воле.


На закате ветер стих, и тучи поднялись на 150 футов над ледником, позволив отыскать базовый лагерь. Я добрался до палатки невредимым, но было невозможно отворачиваться от того факта, что Палец спутал все мои планы. Я осознал, что одна лишь воля, даже самая сильная, не может вознести меня на северную стену. И вообще ничто не может.

Однако экспедицию еще можно было спасти. Неделей раньше я объехал юго-восточную сторону горы, чтобы осмотреть маршрут, по которому собирался спуститься с пика после подъема на северную стену – путь, по которому Фред Беки, легендарный альпинист, впервые взошел на Палец. Во время рекогносцировки я заметил непройденный участок к северу от него – ледяные наросты, хаотично нагромождающиеся через юго-восточную стену, которые показались мне относительно легким способом достичь вершины. В то время я счел их недостойными внимания. Теперь, после отказа от злополучной схватки с северным лицом, я был готов умерить свои аппетиты.

15 мая, когда метель окончательно стихла, я вернулся на юго-восточную стену и взобрался на вершину тонкого гребня, примыкающего к верхнему пику, подобно контрфорсу собора. Я решил переночевать там, на узкой площадке в тысяче шестистах футах под вершиной. Вечернее небо было холодным и безоблачным. Я видел все пространство до границы прибоя и далее. На закате я с замиранием сердца разглядел огоньки Петербурга, мерцающие к западу. Самый близкий контакт с человеком со времени визита самолета, эти дальние огни пробудили волну чувств, заставшую меня врасплох. Я представлял, как люди смотрят по телевизору бейсбол, едят в залитых светом кухнях жареную курицу, пьют пиво, занимаются любовью. Когда я лег спать, меня переполняло мучительное одиночество. Никогда в жизни я не ощущал его столь сильно.

Той ночью меня мучили кошмары о полицейской облаве, вампирах и бандитских расправах. Я услышал, как кто-то шепнул: “Думаю, он здесь…”, сел и открыл глаза. Солнце вот-вот должно было взойти. Все небо было окрашено багрянцем. Оно еще было чистым, но тонкая пена перистых облаков разлилась в вышине, и темная дождевая завеса виднелась над горизонтом на юго-западе. Я натянул ботинки и быстро пристегнул кошки. С момента пробуждения не прошло и пяти минут, как я уже покинул лагерь.
Я не взял ни веревки, ни палатки или бивуачного мешка, ни какого-либо снаряжения за исключением ледорубов. Я планировал быстро двигаться налегке, чтобы достичь вершины и вернуться до того, как погода изменится. Торопясь и постоянно сбивая дыхание, я почти бежал вверх и влево, через маленькие снежные поля, связанные забитыми льдом расщелинами и короткими промежутками скал. Восхождение выглядело почти забавой – скалы были удобны для лазания, а лед, хоть и тонкий, никогда не становился круче семидесяти градусов, – но я опасался грозового фронта, надвигавшегося от океана.

Я не взял часов, но, по ощущениям, очень быстро оказался на последнем ледовом поле. Тучи уже запятнали все небо. Казалось, что легче двигаться с левой стороны, но быстрее – прямо к вершине. Не желая быть застигнутым бурей на высоте и без укрытия, я выбрал короткий путь. Лед становился круче и тоньше. Я размахнулся, и мой левый ледоруб чиркнул по скале. Я нацелился на другую точку, и вновь он звякнул о диорит. И вновь, и вновь… Это выглядело повтором моей первой попытки с севера. Взглянув под ноги, я увидел ледник более чем в двух тысячах футов внизу. В желудке екнуло.


В сорока пяти футах надо мной стена выполаживалась в предвершинный склон. Я крепко вцепился в ледорубы и застыл в страхе и нерешительности. Снова взглянул вниз, на ледник, затем вверх, затем отер налет льда над моей головой. Я зацепил острие левого ледоруба за выступ скалы толщиной с монету и попробовал нагрузить его. Он выдержал. Я вытащил правый ледоруб изо льда, вытянул и засунул в полудюймовую трещинку, пока его не заклинило. Едва дыша, я начал поднимать ноги. Острия кошек чиркали по голому льду. Вытянув левую руку как можно выше, я аккуратно воткнул ледоруб в блестящую матовую поверхность, не зная, что под ней. Острие вонзилось с обнадеживающим звуком. Через несколько минут я уже стоял на широкой полке. Вершина – небольшой каменный гребень, обросший гротесковыми наростами атмосферного льда, высилась на двадцать футов прямо надо мной.


Из-за ненадежных ледяных выступов эти последние двадцать футов оставались тяжелыми и страшными. Но вот неожиданно больше не осталось, куда подниматься. Мои потрескавшиеся губы сложились в болезненную усмешку. Я был на вершине Пальца Дьявола.


Вершина оказалась сюрреалистичным жутким местом, необычайно тонким клином из камня и инея, не шире тумбочки. Мешкать не хотелось. Под правым ботинком на две с половиной тысячи футов падала южная стена, под левым – вдвое более высокая северная стена. Я сделал несколько фотографий для доказательства восхождения, потратил несколько минут, чтобы выпрямить погнутое острие, затем встал, осторожно повернулся и отправился домой.


Неделю спустя я разбил лагерь под дождем у берега моря, блаженствуя при виде мха, ивняка и москитов. Соленый воздух пах морской живностью. Крохотная моторная плоскодонка скользила по Заливу Томаса все ближе, пока не ткнулась в берег рядом с палаткой. Человек в лодке представился как Джим Фримен, лесоруб из Петербурга. По его словам, у него был выходной, так что он решил показать семье ледник и посмотреть на медведей. Он спросил: “Ты охотник или что?”

– Нет, – робко отвечал я. – На самом деле, я только что взошел на Палец Дьявола. Путешествую уже двадцать дней.

Фримен возился с крепительной уткой и ничего не сказал. Было ясно, что он мне не поверил. Также ему не слишком нравились мои спутанные волосы до плеч и запах после трех недель без ванны или смены белья. Тем не менее, когда я спросил, не подбросит ли он меня обратно в город, Джим буркнул: “Почему бы и нет?”


Море волновалось, и поездка через Лагуну Фредерика заняла два часа. Мы беседовали, и Фримен все более смягчался. Он еще не верил, что я взошел на Палец, но когда плоскодонка вошла в пролив Врангеля, уже притворялся, что верит. Пришвартовав лодку, он настоял на том, чтобы купить мне чизбургер. Вечером он пригласил меня переночевать в старом автофургоне на заднем дворе своего дома.


Я немного полежал, но сон не шел, так что я встал и добрался до бара под названием “Пищера Кито”. Восторг, невероятное чувство облегчения, переполнявшие меня при возвращении, утихли, их место заняла нежданная меланхолия. Люди, с которыми я беседовал у стойки, не сомневались, что я взошел на Палец Дьявола, им просто было наплевать. Глубоко ночью бар опустел, остались лишь я и старый беззубый тлинкит за дальним столиком. Я пил в одиночку, опуская четвертаки в музыкальный автомат и проигрывая одни и те же пять песен, пока барменша не заорала: “Оставь его в покое, твою мать!” Я пробормотал извинения, вышел и побрел обратно к автофургону. Там, окруженный сладковатым запахом старого машинного масла, я лег на пол рядом с выпотрошенной коробкой передач, и забылся.


Менее чем через месяц после восхождения я снова был в Болдере и заколачивал гвозди в облицовку таунхаусов на Еловой улице. Теперь мне платили уже четыре доллара в час, и к концу лета я смог переехать из рабочего фургончика в дешевую студию к западу от городского торгового центра.


Когда ты молод, очень легко поверить, что ты заслуживаешь не меньше, чем желаешь, и если ты что-то хочешь по-настоящему сильно, то имеешь на это данное Богом право. Я был зеленым юнцом, принявшим увлеченность за откровение, и действовал согласно этой дырявой логике. Я полагал, что восхождение на Палец Дьявола залатает все прорехи в моей жизни. В итоге, конечно, оно не изменило почти ничего. Но я осознал, что горы не слишком снисходительны к нашим мечтам, и выжил, чтобы поведать эту историю.


В юности я многим отличался от МакКэндлесса – так, у меня не было ни его интеллекта, ни возвышенных идеалов. Но я считаю, что на нас в равной степени повлияли непростые отношения с отцами. И я подозреваю, что у нас двоих были сходная энергичность, сходное безрассудство и сходное душевное смятение.


То, что я смог выжить во время своего приключения на Аляске, а МакКэндлесс – нет, было по большому счету делом случая. Если бы я в 1977 году не вернулся с Ледяного купола Стикина, люди бы поспешили сказать обо мне, как сейчас говорят о нем, что у меня была тяга к смерти. Восемнадцать лет спустя я сознаю, что был отягощен, возможно, излишней гордыней и наверняка – невероятной наивностью, но только не склонностью к самоубийству.


На том этапе моей юности смерть оставалась таким же отвлеченным понятием, как неевклидова геометрия или супружеская жизнь. Я еще не осознавал ее ужасной необратимости и мучений тех, кто любил погибшего. Меня будоражила темная загадка смертности. Я не мог устоять перед возможностью подойти к самому краю и заглянуть через него. След того, что таилось в этих тенях, ужаснул меня, но краем глаза мне удалось увидеть нечто запретное, загадку природы, которая притягивала не менее чем сладкие тайные лепестки близости с женщиной.

В моем случае – и я верю, что и в случае Криса МакКэндлесса, это было совсем иным, нежели жажда смерти.

Глава шестнадцатая.
В глубине Аляски

Я желал обрести простоту, естественные чувства и добродетели дикой жизни, очистить себя от надуманных привычек, предрассудков и несовершенств цивилизации … и обрести среди одиночества и величия западной глуши более глубокое понимание человеческой природы и истинных ценностей. Снежное время было предпочтительней, так как давало возможность испытать удовольствие от страданий и новизну опасности.

Эствик Эванс “Путешествие пешком, или Четыре тысячи миль по западным штатам и территориям зимой и весной 1818 года”

Дикая природа притягивает тех, кому надоели или опротивели люди и их дела. Она не только давала убежище от общества, но и была для романтиков идеальной сценой для следования культу, который они нередко делали из собственной души. Одиночество и абсолютная свобода дикой природы были совершенными декорациями и для меланхолии, и для экзальтации.
Родерик Нэш “Дикая природа и американский дух”

15 апреля 1992 года Крис МакКэндлесс покинул Картэйдж, штат Южная Дакота, в кабине грузовика Мэк. Его “великая аляскинская одиссея” началась. Три дня спустя он пересек в Рузвилле канадскую границу и двинулся автостопом на север через Скукумчак и Радиум Джанкшн, Лейк Льюис и Джаспер, Принц Джордж и Доусон Крик – где, в центре города, он сфотографировал указатель, обозначавший начало автомагистрали “Аляска”. “Миля 0, – гласил он. – Фербэнкс 1523 миль”.

Автостоп на магистрали весьма непрост. На окраине Доусон Крик часто можно встретить дюжину унылых мужчин и женщин, стоящих плечом к плечу с поднятыми пальцами. Некоторые могут ждать попутки больше недели. Но МакКэндлессу повезло. 21 апреля, всего за шесть дней путешествия из Картэйджа, он прибыл в Горячие источники Лайэрд Ривер, на границе Территории Юкон.


На Лайэрд Ривер есть общественный кемпинг, из которого дощатый тротуар ведет к болоту и горячим источникам в полумиле от города. Это – самая известная перевалочная станция на магистрали, так что МакКэндлесс решил сойти с трассы и окунуться. Но когда он закончил купание и попытался поймать другую попутку, то обнаружил, что удача изменила ему. Никто не останавливался. Прошло два дня, а он все еще в нетерпении сидел у Лайэрд Ривер.


В пол-седьмого утра в четверг, когда земля еще была основательно промерзшей, Гейлорд Стаки вышел по тротуару к самому крупному из источников. С удивлением он увидел среди пара молодого человека, представившегося как Алекс.

Стаки – лысый и веселый шестидесятитрехлетний индианец с лицом, похожим на кусок окорока, перегонял на Аляску дом на колесах – так он подрабатывал, уйдя на пенсию после сорока лет в ресторанном бизнесе. Когда он сказал об этом Алексу, тот воскликнул: “Вау, я тоже еду туда! Но торчу здесь уже на пару дней, пытаясь поймать попутку. Можно поехать с вами?”
“Вот ведь не слава Богу! – ответил Стаки. – Я бы хотел, сынок, но не могу. Фирма строго запрещает подбирать автостопщиков. Они мне голову снимут”. Однако во время беседы среди сернистого тумана Стаки передумал: “Алекс был чисто выбрит, с короткими волосами, и по его речи было ясно, что пацаненок не прост. Он не был типичным автостопщиком. Я им обычно не доверяю. Считаю, что если парень не может купить автобусный билет, с ним что-то не так. Тем не менее, через полчаса я сказал, что подвезу его на пятьсот миль до Уайтхорса, а остаток пути он проделает и без моей помощи”.

Однако когда через полтора дня они прибыли в Уайтхорс – столицу Территории Юкон и самый крупный, космополитический город на всей автомагистрали “Аляска”, Стаки так понравилось общаться с МакКэндлессом, что он снова передумал, и согласился довезти парня до Фербэнкса. “Поначалу он не раскрывался и говорил мало, – вспоминает Стаки, – но это долгая, неспешная дорога. Три дня мы провели вместе на этих колеях, и под конец он вроде как избавился от скорлупы. Вот что я вам скажу: он был парень первый сорт. Очень вежливый, не чертыхался, не употреблял всяких словечек. Наверняка из хорошей семьи. В основном мы говорили о его сестре. Думаю, он не особо ладил с предками. Говорил, что его отец – гений и ученый из НАСА, но также что он был двоеженцем, и это пришлось Алексу не по нутру. Сказал, что не видел родителей уже пару лет, с окончания колледжа”.


МакКэндлесс был откровенен со Стаки по поводу своих планов провести лето одному в глуши. “Сказал, что мечтает об этом с детства, – говорит Стаки. – Что он не хочет видеть ни людей, ни самолетов, ни малейших следов цивилизации. Он желал доказать себе, что может сделать это сам, без чьей-либо помощи”.


Стаки и МакКэндлесс прибыли в Фербэнкс 25 апреля. Водитель отвел юношу в продуктовый магазин, где купил ему большой мешок риса, “а затем Алекс сказал, что хочет отправиться в университет, чтобы разузнать о съедобных растениях. Ягоды и прочее. Я сказал ему: ‘Алекс, ты слишком торопишься. Там еще два-три фута снега. Ничто еще не растет’. Но он уже все решил. Закусил удила и рвался в путешествие”. Стаки довез его до университетского кампуса на западной окраине города и высадил в пять-тридцать вечера.

“Перед тем, как попрощаться, – говорит Стаки, – я сказал ему: ‘Алекс, я провез тебя тысячу миль. Я кормил тебя целых три дня. Как минимум, ты должен прислать мне письмо, когда возвратишься с Аляски’. И он обещал, что напишет.

Я также умолял его позвонить родителям. Что может быть хуже положения, когда сын странствует, а ты годами не знаешь где он, жив или нет. ‘Вот номер моей кредитки, – сказал я ему. – Прошу, позвони им!’ Но он лишь ответил: ‘Может быть, да, а может, нет’. Когда он ушел, я пожалел, что не взял номер телефона его родителей, дабы позвонить самому. Но все произошло слишком быстро”.


Высадив МакКэндлесса, Стаки вернулся в город, чтобы доставить дилеру передвижной дом, но выяснил, что ответственный за приемку уже уехал домой и не вернется до утра понедельника, поэтому перед возвращением в Индиану ему надо было убить еще два дня в Фербэнксе. Воскресным утром он вернулся в кампус. “Я надеялся найти Алекса и провести с ним еще денек, посмотреть достопримечательности. Искал два часа, все изъездил, но его и след простыл”.


Попрощавшись со Стаки субботним вечером, МакКэндлесс провел два дня и три ночи в окрестностях Фербэнкса – в основном, в университете. В книжной лавке кампуса он отыскал в углу нижней полки секции “Аляска” дотошное полевое руководство по съедобным растениям региона: “Травник Танаина / Дена’ина К’ет’уна: Этноботаника индейцев Дена’ина южной Аляски” Присциллы Рассел Кэри. Со стеллажа рядом с кассой он взял две открытки с белым медведем, на которых отправил из университетского почтамта свои прощальные послания Уэйну Вестербергу и Джен Буррс.


Листая рекламные страницы, МакКэндлесс нашел подержанный полуавтоматический Ремингтон с оптическим прицелом и пластиковой ложей. Модель Найлон 66 была снята с производства, но местные охотники любили ее из-за легкого веса и надежности. Он заключил сделку на парковке, вероятно, уплатив 125 долларов, а затем купил в ближайшей оружейной лавке четыре коробки по сотне экспансивных полых пуль.

Закончив подготовку, МакКэндлесс упаковал рюкзак и направился на запад от университета. Покидая кампус, он прошел мимо Геофизического института – высокого здания из стекла и бетона, увенчанного огромной спутниковой тарелкой. Эта тарелка, одна из самых значительных отметин в рельефе города, была построена для сбора данных со спутников, оборудованных радарами с синтетической апертурой, спроектированными Уолтом МакКэндлессом. Во время запуска приемной станции Уолт посетил Фербэнкс и написал несколько программ, важных для ее функционирования. Если Геофизический институт и напомнил Крису об отце, юноша не оставил записей об этом.

Вечерний морозец усиливался. В четырех милях от города МакКэндлесс установил палатку на клочке мерзлой земли, окруженном березами, неподалеку от гребня утеса, возвышающегося над “Голд Хилл Бензин amp; Спиртное”. В пятидесяти ярдах от его лагеря находилась ступенчатая выемка грунта под шоссе Джорджа Паркса, которое позднее приведет его к тропе Стэмпид. 28 апреля он проснулся пораньше, дошел в предрассветном мареве до шоссе, и был приятно удивлен, когда первая же машина остановилась, чтобы подвезти его. Это был серый фордовский пикап с наклейкой на заднем бампере: “Я рыбачу – следовательно, я существую. Петербург, Аляска”. Водитель пикапа оказался электриком, чуть старше МакКэндлесса. Он ехал в Анкоридж, и звали его Джим Голлиен.


Три часа спустя Голлиен свернул с шоссе на запад, и проехал так далеко, как только мог по заброшенной боковой дороге. Когда он высадил МакКэндлесса на тропе Стэмпид, температура была чуть выше тридцати (ближе к ночи она опускалась до десяти). Полтора фута жесткого весеннего снега покрывали землю. Юноша еле сдерживал восторг. Наконец-то он был один в бескрайней глуши Аляски.


Когда МакКэндлесс продирался по тропе в парке из искусственного меха и с ружьем на плече, из еды у него были только десятифунтовый мешок длиннозерного риса, два сэндвича и пакет кукурузных чипсов. Годом раньше у Калифорнийского залива он существовал более месяца на пяти фунтах риса и рыбе, которую ловил дешевой удочкой – опыт, придавший ему уверенности, что и на Аляске он сможет добыть себе пропитание.

Самым весомым грузом в его наполовину пустом рюкзаке была библиотека: девять или десять книг в мягкой обложке, большую часть которых дала ему Джен Буррс в Найленде. Среди них были творения Торо, Толстого и Гоголя, но МакКэндлесс не был литературным снобом. Он просто брал книжки, которые ему было приятно читать, включая ширпотреб от Майкла Крайтона, Роберта Пирсига и Луи Л’Амура. Не взяв с собой писчей бумаги, он начал лаконичный дневник на пустых страницах в конце “Травника Танаина”.

На прилегающей к Хили оконечности тропы Стэмпид зимой можно встретить собачьи упряжки, лыжников и снегоходы, но лишь до конца марта – начала апреля, когда на реках вскрывается лед. Когда МакКэндлесс уходил в чащу, на большинстве крупных рек показалась открытая вода, и уже две-три недели никто не рисковал путешествовать по тропе слишком далеко. На земле оставался лишь слабый след от гусениц снегохода.

На второй день МакКэндлесс достиг реки Текланика. Хотя вдоль берегов тянулись изломанные ледяные карнизы, ледяных мостов над потоком уже не осталось, и он был вынужден переходить вброд. В начале апреля случилась оттепель, и ледоход уже прошел, но потом снова похолодало, так что уровень реки был очень низок – менее чем по пояс МакКэндлессу, так что ему удалось перебраться без осложнений. Он не подозревал, что переходит свой Рубикон. Неопытный, он не мог и предположить, что через два месяца, когда ледники и снежники в верховьях Текланики растают под летней жарой, их стоки увеличатся в десять раз, превратив реку в глубокий свирепый поток, ничем не напоминающий уютный ручеек, через который он беззаботно переправился в апреле.

Из его дневника мы знаем, что 29 апреля МакКэндлесс где-то провалился сквозь лед. Это, вероятно, случилось, когда он переходил через скопления тающих бобровых запруд сразу за западным берегом Текланики, но вряд ли это причинило ему какой-то вред. Днем позже, когда тропа поднялась на гребень, он впервые увидел высокие, ослепительно белые бастионы МакКинли, а днем позже, первого мая, в двадцати милях от места, где он был оставлен Голлиеном, МакКэндлесс набрел на старый автобус у реки Сушана. Тот был оснащен нарами и печкой, а предыдущие посетители оставили в импровизированном убежище спички, средство от комаров и прочие нужные вещи. “День волшебного автобуса”, – записал он в своем дневнике. Он решил остановиться на некоторое время в автобусе, воспользовавшись его скромными удобствами.


Это приводило его в восторг. Внутри автобуса, на прибитом к оконной раме куске старой фанеры МакКэндлесс нацарапал восторженную декларацию независимости:

Два года прошли в дорожной пыли. Телефона и ванны нет, ни собаки, ни сигарет. Абсолютная свобода. Экстремист. Странствующий эстет, чей дом – дорога. Спасшийся из Атланты. Да не возвратишься ты, ибо “хоть объезди целый свет, лучше Запада мест нет”. И теперь, после двух бурных лет, пришел час последнего и величайшего приключения. Кульминационная битва, чтобы убить фальшивое существо внутри и победно завершить духовную революцию. Десять дней и ночей автостопом и на товарняках ведут его на Великий Белый Север. Не отравляемый более цивилизацией, он бежит и уходит один, чтобы затеряться в дикой природе.
Александр Супербродяга
Май 1992

Реальность, однако, быстро вторглась в мечты МакКэндлесса. Охотиться было сложно, и среди записей первой недели в глуши есть “Слабость”, “Засыпан снегом” и “Бедствие”. 2 мая он видел, но не застрелил гризли, 4 мая стрелял по уткам, но промахнулся, и, наконец, 5 мая убил и съел канадскую дикушу. В следующий раз он добыл дичь лишь 9 мая, это была лишь одна маленькая белка, к тому времени он записал в дневнике “голодаю четвертый день”.


Но вскоре удача круто повернулась к нему лицом. К середине мая солнце кружило высоко в небесах, заливая тайгу сиянием. Оно ныряло за северный горизонт менее чем на четыре часа, и в полночь небо светило так ярко, что можно было читать. Везде кроме северных склонов и тенистых оврагов снежный покров растаял, обнажив прошлогодние плоды шиповника и бруснику, которыми МакКэндлесс просто объедался.


И на охоте ему стало больше везти. Следующие шесть недель он регулярно лакомился бельчатиной, дикушами, гусятиной и мясом дикобраза. 22 мая у него слетела с зуба коронка, но даже это не испортило ему настроение, поскольку на следующий день он вскарабкался на безымянный трехтысячефутовый холм, высящийся прямо за автобусом, с которого ему открылись ледяные просторы всего Аляскинского хребта и многие мили необитаемых земель. Дневниковая запись этого дня привычно коротка, но, несомненно, восторженна: “ВЗОШЕЛ НА ГОРУ!”


МакКэндлесс сказал Голлиену, что не собирается засиживаться на одном месте: “Я буду все время двигаться на запад. Может, даже дойду до Берингова моря”. Пятого мая, после четырех дней в автобусе, он возобновил свой поход. Судя по фотографиям из Минолты, МакКэндлесс потерял (или намеренно оставил) малоразличимую тропу и направился на запад и север через холмы над Сушаной, попутно охотясь.


Продвижение было медленным. Чтобы прокормиться, он должен был тратить много времени на выслеживание дичи. Более того, по мере таяния земли, его путь превращался в череду болот и непроходимого ольшаника, так что МакКэндлесс запоздало оценил одну из главных, хоть и неинтуитивных, аксиом Севера: лучшем временем для путешествия по пересеченной местности является не лето, а зима.

Осознав очевидное безрассудство своего начального замысла пройти пятьсот миль до океана, он пересмотрел планы. 19 мая, продвинувшись к западу не далее Токлат Ривер – менее пятнадцати миль – он повернул назад. Неделю спустя он без заметных сожалений вернулся к заброшенному автобусу. Он решил, что бассейн Сушаны достаточно дик для него, и автобус номер 142 послужит замечательным базовым лагерем до конца лета.
По иронии судьбы, местность вокруг автобуса, где МакКэндлесс решил “затеряться в дикой природе”, едва ли является дикой по стандартам Аляски. Менее чем в тридцати милях к востоку проходит крупная автомагистраль – шоссе Джорджа Паркса. В шестнадцати милях к югу, за барьерами Внешнего Массива, сотни туристов ежедневно приезжают в Парк Денали по дороге, патрулируемой Службой национальных парков. От внимания странствующего эстета ускользнули и четыре хижины, разбросанные в радиусе шести миль от автобуса (впрочем, все они тем летом пустовали).

Но, несмотря на относительную близость автобуса к цивилизации, практически МакКэндлесс был отрезан от остального мира. Он провел в чащобе почти четыре месяца, и не встретил ни одной живой души. В конце концов, лагерь у Сушаны оказался настолько отдаленным, что это стоило ему жизни.


В последнюю неделю мая после переноски своих пожитков в автобус МакКэндлесс написал на обрезке березовой коры перечень хозяйственной рутины: собрать и складировать лед из реки для заморозки мяса, закрыть выбитые окна автобуса пластиком, сделать запас дров, почистить печку от старого пепла. Под заголовком “ДОЛГОСРОЧНЫЕ” он вывел более амбициозные задачи: карта местности, смастерить ванную, собрать шкуры и перья, чтобы сделать одежду, построить мост через ближайшую реку, починить котелок, проложить охотничьи тропы.


Записи дневника после его возвращения в автобус перечисляют изобилие дичи. 28 мая: “Вкуснейшая утка!” 1 июня: “ Белка – 5.” 2 июня: “Дикобраз, Куропатка, Белка – 4, Серая птица.” Пятого июня он подстрелил канадского гуся размером с рождественскую индейку. Затем, девятого июня, добыл главный приз. “ЛОСЬ!” – записал он в дневнике. Вне себя от радости, гордый охотник сфотографировался коленопреклоненным над добычей, ружье торжествующе вскинуто над головой, на физиономии – смесь экстаза и удивления, словно у безработного дворника, сорвавшего джек-пот в миллион долларов.

Хотя МакКэндлесс был достаточно реалистичен и понимал, что охота неизбежна для выживания в дикой природе, его отношение к убийству животных всегда было двойственным. Эта двойственность из-за лося превратилась в угрызения совести. Тот был некрупным – шесть-семь сотен фунтов, но все же на нем было огромное количество мяса. Считая, что аморально выбрасывать съедобные части животного, убитого ради еды, МаКэндлесс провел шесть дней, пытаясь сохранить лосятину. Он разделал тушу под жужжащей тучей мух и москитов, сварил из потрохов похлебку, а затем с трудом вырыл пещеру в каменистом береге реки прямо под автобусом, где попытался закоптить большие куски пурпурного мяса.

Охотники на Аляске знают, что лучший способ сохранить мясо в диких условиях – нарезать его тонкими полосами и вялить на самодельной подставке. Но МакКэндлесс в своей наивности полагался на советы охотников из Южной Дакоты, которые рекомендовали ему копчение – не самую простую задачу в тех условиях. “Разделывать очень сложно, – записал он в дневнике десятого июня. – Полчища мух и комаров. Удаляю кишки, печень, почки, одно легкое, куски мяса. Отнес заднюю четвертину и ногу к ручью.

11 июня: Удаляю сердце и другое легкое. Две передние ноги и голову. Отношу остатки к ручью. Тащу к пещере. Пытаюсь сохранить копчением.
12 июня: Удаляю половину грудной клетки и мяса. Могу работать только ночью. Поддерживаю коптильни.
13 июня: Переношу остатки грудной клетки, плечо и шею к пещере. Начинаю коптить.
14 июня: Уже черви! Копчение не помогает. Не знаю, похоже на катастрофу. Теперь я желаю, чтобы я никогда не убивал этого лося. Одна из величайших трагедий моей жизни”.

Наконец, он бросил попытки спасти большую часть мяса и оставил тушу волкам. Хотя он сурово осуждал себя за то, что впустую лишил лося жизни, днем позже МакКэндлесс, видимо, частично вернул позитивный взгляд на будущее, записав в дневнике: “Отныне буду учиться принимать свои ошибки, какими бы они ни были”.


Вскоре после эпизода с лосем, МакКэндлесс начал читать “Уолдена” Торо. В главе “Высшие законы”, где Торо размышляет о моральности питания, МакКэндлесс подчеркнул: “поймав, почистив, приготовив и съев рыбу, я не чувствовал подлинного насыщения. Она была ничтожной, ненужной и не стоящей стольких трудов”.

“ЛОСЬ”, – написал МакКэндлесс на полях. И в том же абзаце он пометил:
Отвращение к животной пище приобретается не с опытом, а инстинктивно. Мне казалось прекраснее вести суровую жизнь, и хотя я по-настоящему не испытал ее, но заходил достаточно далеко, чтобы удовлетворить свое воображение. Мне кажется, что всякий, кто старается сохранить в себе духовные силы или поэтическое чувство, склонен воздерживаться от животной пищи и вообще есть поменьше. …
Трудно придумать и приготовить такую простую и чистую пищу, которая не оскорбляла бы нашего воображения; но я полагаю, что его следует питать одновременно с телом; обоих надо сажать за один стол. Наверное, это возможно. Если питаться фруктами в умеренном количестве, нам не придется стыдиться своего аппетита или прерывать ради еды более важные занятия. Но добавьте лишнюю специю, и обед становится отравой.

“ДА, – написал МакКэндлесс. И, двумя страницами ниже, – Сознательный характер пищи. Есть и готовить сосредоточенно. … Святая Пища.” На последних страницах книги, служивших ему дневником, он декларировал: 
Я рожден заново. Это моя заря. Настоящая жизнь только началась.
Обдуманный образ жизни: Сознательное внимание к основам жизни и постоянное внимание к непосредственному окружению и его заботам, пример -› Работа, задача, книга; все, требующее эффективной сосредоточенности (Обстоятельства не имеют значения. Главное – как относишься к ситуации. Истинные смыслы сокрыты в личном отношении к феномену, что он значит для тебя).
Великая Святость ПИЩИ, Животворящего Тепла.
Позитивизм, Несравненная Радость Эстетичной Жизни.
Абсолютная Правда и Честность.
Реальность.
Независимость.
Завершенность – Стабильность – Устойчивость.

По мере того, как МакКэндлесс постепенно прекращал корить себя за утрату лося, состояние довольства, начавшееся в середине мая, вновь снизошло на него, и продолжилось в начале июля. Затем, в разгар идиллии, пришла первая из двух критических неудач.


Удовлетворенный, судя по всему, тем, что удалось узнать за два месяца уединенной жизни в глуши, МакКэндлесс решил вернуться в цивилизацию. Пришло время завершить “последнее и величайшее приключение” и вернуться в мир людей, где он мог хлебнуть пивка, философически беседовать и очаровывать встречных историями о своих свершениях. Судя по всему, он оставил позади потребность столь непоколебимо отстаивать свою независимость, потребность отдаляться от родителей. Возможно, он был готов простить их недостатки. Возможно, даже был готов простить кое-какие из своих собственных. Вероятно, он был готов вернуться домой.


А может, и нет – мы можем лишь строить предположения о том, что он намеревался делать после возвращения. Но он хотел вернуться, это не вызывает сомнений.

На куске коры он записал план действий перед возвратом: “Залатать джинсы. Побриться! Упаковаться. …” Вскоре после этого он установил Минолту на старую бочку и сфотографировал себя, щеголяющего желтой одноразовой бритвой, улыбающегося в камеру, чисто выбритого, с новыми заплатками из армейского одеяла, нашитыми на колени грязных джинсов. Он выглядел здоровым, но крайне истощенным. Щеки уже ввалились. Жилы на шее выступали как натянутые тросы.

2 июля МакКэндлесс закончил читать “Семейное счастье” Толстого, отметив несколько заинтересовавших его фрагментов:

Не даром он говорил, что в жизни есть только одно несомненное счастье – жить для другого. …

Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли, потом труд, труд, который, кажется, что приносит пользу, потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья может быть, и всё, что только может желать человек.

Затем, третьего июля, он закинул на плечи рюкзак и начал двадцатимильный поход к отремонтированной дороге. Два дня спустя, на полпути, под сильным дождем он набрел на бобровые запруды, преграждавшие путь к западному берегу Текланики. В апреле они были подо льдом, и не являлись серьезным препятствием. Теперь он должен был почувствовать тревогу, увидев покрывавшие тропу озера площадью в три акра. Чтобы не идти вброд через мутную воду глубиной по грудь, он взобрался на крутой склон и обошел запруды с севера, а затем спустился обратно к реке у входа в ущелье.

Когда он впервые пересек реку шестьдесят семь дней назад, это был ледяной, но тихий ручеек глубиной по колено, и он просто перешел через него. Однако 5 июля Текланика была в полной силе, напитанная дождями и талой водой с ледников, холодная и стремительная.

Если бы он мог достигнуть дальнего берега, остаток похода к шоссе был бы легким, но для этого он должен был перебраться через поток шириной в сотню футов. Вода, мутная от ледниковых отложений и лишь немногим теплее льда, которым недавно являлась, была цвета мокрого бетона. Слишком глубокая, чтобы перейти вброд, она грохотала, как товарный поезд. Могучее течение быстро сбило бы его с ног и унесло.


МакКэндлесс был неважным пловцом и признавался, что боится воды. Пытаться одолеть ледяной поток вплавь или даже на самодельном плоту было слишком рискованно. Ниже по течению Текланика взрывалась хаосом бурлящих бурунов в узком ущелье. Задолго до того, как он сумел бы добраться до противоположного берега, его бы снесло на эти пороги и утопило.


В дневнике он записал: “Катастрофа. … Промок. Переправиться невозможно. Одинок, напуган.” Он правильно сообразил, что если попытается пересечь реку на этом месте и в это время, его ждет верная смерть.


Если б МакКэндлесс поднялся на милю вверх по течению, он бы обнаружил, что река распадается на множество проток. Если б он долго искал, то методом проб и ошибок сумел бы найти места, где эти протоки были глубиной лишь по грудь. Сильное течение наверняка сбило бы его с ног, но, плывя по-собачьи и отталкиваясь от дна, он, возможно, достиг бы берега прежде, чем его снесло бы в ущелье или он погиб от переохлаждения.


Но это было бы все равно слишком рискованно, а в тот момент МакКэндлесс не видел смысла так рисковать. Он вполне благополучно обеспечивал себя в глуши. Возможно, он сообразил, что если будет терпелив и подождет, река постепенно обмелеет до безопасного уровня. Взвесив все возможности, он принял наиболее осторожное решение. Он развернулся и направился на запад, обратно к автобусу, в переменчивое сердце глуши.


Глава семнадцатая.
Тропа Стэмпид

Природа была здесь дикой и ужасной, но исполненной красоты. Я взирал в благоговейном страхе на землю, по которой ступал, дабы разглядеть творения Высших сил, облик, форму и материал их работы. То была Земля, о которой мы слышали, сделанная из Хаоса и Древней Ночи. Здесь был не сад человека, но непокоренная планета. Не газон, не пастбище, не луг, не паханая, не испорченная почва. Это была юная и естественная поверхность Земли, какой она была сотворена на веки вечные – чтобы служить приютом человека, так мы говорим, – так Природа сотворила ее, и человек может ей пользоваться, если сумеет. Она не связана с человеком. Это было Вещество, огромное, восхитительное, – не Мать-Земля, о которой мы слышали, не созданная для его прогулок или погребений, нет, было бы фамильярным даже упокоить в ней кости, – но дом Неизбежности и Судьбы. Там ясно ощущалось присутствие силы, не предназначенной быть доброй к людям. То было место язычества и суеверных ритуалов, – скорее для пещерных людей и диких животных, чем для нас. …


Что значит посетить музей, увидеть мириады вещей, если можно узреть поверхности звезд, твердую материю в своей стихии! Я застыл в благоговейном страхе перед собственным телом, и вещество, с которым я был связан, ныне казалось мне странным. Я не боюсь духов и привидений, так как сам – один из них, но страшусь тел, трепещу перед встречей с ними. Что за Титан овладел мною? Говори о тайнах! Думай о нашей жизни в природе, каждодневном лицезрении вещества, касании его – камней, деревьев, ветра на наших щеках! Твердой земли! Реального мира! Здравого смысла! Контакт! Контакт! Кто мы? Где мы?

Генри Дэвид Торо “Ктаадн”

Год и неделю спустя после того, как Крис МакКэндлесс оставил попытки переправиться через Текланику, я стою на противоположном берегу – восточном, со стороны шоссе – и вглядываюсь в пенистые воды. Я тоже надеюсь пересечь реку и посетить автобус. Я хочу увидеть, где погиб МакКэндлесс, чтобы лучше понять, почему.

Сейчас жаркий влажный день, река посерела от мутных потоков растаявшего снега, который еще покрывает ледники на Аляскинском хребте. Сегодня уровень воды гораздо ниже, чем на фотографиях МакКэндлесса годовой давности, но все равно, нечего и думать о переправе вброд через разлившуюся реку. Слишком глубока, слишком холодна и быстра. Я слышу, как камни размером с шар для боулинга скребут по дну, увлекаемые могучим потоком. Через несколько ярдов меня собьет с ног и сбросит в ущелье, где вода беснуется еще пять миль.


Однако в отличие от МакКэндлесса, у меня есть в рюкзаке топографическая карта масштаба 1:63360 (где дюйм соответствует миле). Очень детальная, она указывает, что в полумиле вниз по течению, у жерла каньона, расположен водомерный пост Геологической Службы США. Другое отличие – в том, что я здесь не один, а с тремя спутниками – жителями Аляски Романом Дайалом и Дэном Соули, и калифорнийским приятелем Романа, Эндрю Лиске. Водомерный пост не виден от пересечения тропы Стэмпид с рекой. Двадцать минут мы продираемся сквозь заросли ели и карликовой березы, и, наконец, Роман кричит: “Вот он! Там! В сотне ярдов”.


Мы подходим и обнаруживаем пересекающий ущелье стальной трос в дюйм толщиной, натянутый между пятнадцатифутовой вышкой с нашей стороны и каменным выступом на дальнем берегу, на расстоянии четыреста футов. Он был установлен в 1970 году, чтобы отслеживать сезонные колебания уровня Текланики. Гидрологи перебирались с берега на берег в алюминиевой корзине, подвешенной к тросу на шкивах. Из нее они спускали утяжеленную свинцом линейку для измерения глубины реки. Девять лет назад из-за проблем с финансированием станция была закрыта. Предполагалось, что корзина будет привязана цепью с замком к вышке на нашем берегу – со стороны шоссе. Однако когда мы поднялись на вышку, оказалось, что корзины там нет. Взглянув через реку, я вижу ее на противоположном берегу – со стороны автобуса.


Выяснилось, что местные охотники перерезали цепь, отвели корзину на противоположную сторону и закрепили там, чтобы посторонним было сложнее переправляться через Текланику на их угодья. Когда МакКэндлесс пытался выйти к шоссе год назад, корзина была там же. Если бы он знал об этом, одолеть реку было бы элементарно. Но, поскольку у него не было топографической карты, он не смог протянуть руку к своему близкому спасению.


Энди Горовиц, бегавший с МакКэндлессом в вудсонской команде по кроссу, считал, что Крис “родился не в том веке. Он желал больше приключений и свободы, чем современное общество может дать людям”. На Аляске МакКэндлесс стремился бродить по земле, которой нет на картах. К 1992 году, увы, для географов больше не осталось белых пятен – ни на Аляске, ни в других уголках планеты. Но Крис со своей характерной логикой нашел изящное решение – он просто избавился от карты. В его собственному мозгу и более нигде, терра, таким образом, оставалась инкогнита.


Поскольку у него не было хорошей карты, трос над рекой тоже оставался инкогнито. Изучая грозное течение Текланики, МакКэндлесс, таким образом, ошибочно заключил, что достичь восточного берега невозможно. Решив, что путь к спасению отрезан, он вернулся к автобусу – вполне разумное действие с учетом незнания местности. Но почему он остался там и умер от голода? Почему в августе он вновь не попытался перейти реку, когда ее уровень понизился, и стала возможна безопасная переправа?

Озадаченный и растерянный, я надеюсь, что ржавый каркас автобуса номер 142 прольет на это свет. Но чтобы его достигнуть, я должен переправиться через реку, причем алюминиевый вагончик привязан цепью на противоположном берегу.

Стоя на вышке, я пристегиваюсь к тросу горным карабином и начинаю подтягивать себя, перебирая руками – то, что альпинисты называют тирольским траверсом. Это оказалось более утомительным, чем я ожидал. Через двадцать минут я, наконец, дотаскиваю себя до противоположного берега, столь усталый, что едва мог поднять руку. Переведя дыхание, я карабкаюсь в корзину – прямоугольный алюминиевый вагончик два фута шириной и четыре длиной, отстегиваю цепь и еду обратно, чтобы переправить своих спутников.


Трос заметно провис посередине, так что не успел я отцепиться от камня, как вагончик быстро разгоняется под тяжестью собственного веса и катится все быстрее к нижней точке. Это была захватывающая поездка. Летя над речными порогами со скоростью тридцать миль в час, я невольно вскрикнул от страха, прежде чем осознал, что опасности нет, и взял себя в руки.


И вот все четверо – на западной стороне ущелья. Полчаса продирания сквозь стланик – и мы вновь на тропе Стэмпид. Десять миль, которые мы уже прошли от своих автомобилей к реке, были удобной, хорошо размеченной и утоптанной дорогой. Но последующий десяток миль оказался совсем иным.


Поскольку весной и летом мало кто переправляется через Текланику, большую часть пути скрывают заросли. Сразу после реки тропа сворачивает на юго-запад, вдоль русла стремительного ручья. А поскольку бобры понастроили на нем своих плотин, путь проходит прямо через трехакровое стоячее озеро. Бобровые пруды никогда не бывают глубже, чем по грудь, но вода в них ледяная. Пока мы хлюпаем вперед, наши ноги баламутят ил, и со дна поднимаются отвратительные гнилые миазмы.

За верхним прудом тропа взбирается на холм, потом воссоединяется с извилистым, каменистым руслом ручья перед тем, как снова углубиться в чащу. Путь не слишком сложен, но напирающий с обеих сторон ольшаник мрачен и наполняет клаустрофобией. В липком зное колышутся тучи москитов. Раз в несколько минут их принизывающее зудение заглушается отдаленным громом, прокатывающимся над тайгой от грозового фронта, затмевающего горизонт.

Колючий кустарник оставляет на моих щеках кровавые отметины. Попадаются кучки медвежьего помета, а однажды и свежие следы гризли – каждый в полтора раза длиннее моего ботинка, что заставляет меня изрядно нервничать. Ни у кого из нас нет ружья.

– Эй, Гриз! – кричу я, надеясь избежать случайного столкновения. – Эй, медведь! Мы просто идем мимо! Не сердись!

За последние двадцать лет я около двадцати раз был на Аляске – восходил на горы, плотничал, добывал лосося, работал журналистом, да и просто болтался без дела. Я провел немало времени в одиночестве, и мне всегда это нравилось. На самом деле, и эту поездку я собирался совершить один, и когда мой друг Роман напросился со своими приятелями, меня это раздосадовало. Тем не менее, сейчас я радуюсь их обществу. Есть что-то беспокойное в этом готическом ландшафте. Он кажется злобнее других, более удаленных уголков штата, в которых я бывал – покрытых тундрой склонов Хребта Брукса, туманных лесов архипелага Александра, даже вымерзших, измученных ураганами высот массива Денали. И я сейчас чертовски счастлив, что не один.


В девять вечера мы проходим поворот тропы, и там, у небольшой просеки, стоит автобус. Сквозь колесные ниши проросли розовые пучки кипрея, они поднимаются выше осей. Автобус номер 142 стоит у тополиной рощи, в десяти ярдах от небольшого утеса, на возвышенности, под которой в реку Сушана впадает меньший приток. Это очаровательное местечко, открытое и залитое светом. Легко понять, почему МакКэндлесс выбрал его для базового лагеря.

Мы останавливаемся неподалеку от автобуса, и некоторое время смотрим на него в молчании. Краска побледнела и отслоилась. Некоторые окна отсутствуют. Сотни хрупких косточек валяются вокруг вперемешку с тысячами игл дикобраза – останки мелкой дичи, составлявшей основу питания МакКэндлесса. А на краю этой свалки костей лежит один большой скелет – тот самый лось, в убийстве которого Крис так раскаивался.

Когда я расспросил Гордона Сэмила и Кена Томпсона вскоре после того, как они обнаружили тело МакКэндлесса, оба настаивали – однозначно и без тени сомнений – что большой скелет принадлежал карибу, и они издевались над глупым юнцом, принявшим убитое животное за лося. “Волки слегка разбросали кости, – сказал мне Томпсон, – но было ясно, что это карибу. Парень просто не врубался, какого черта он там делает”.
“Это определенно был карибу, – презрительно встрял Сэмил. – Когда я прочел в газете, что он думал, будто убил лося, то сразу понял, парнишка не с Аляски. Между карибу и лосем огромная, просто гигантская разница. Надо совсем не иметь мозгов, чтобы их перепутать”.

Доверившись Сэмилу и Томпсону, опытным охотникам, добывшим множество лосей и карибу, я добросовестно описал ошибку МакКэндлесса в статье для “Аутсайд”, тем самым подтвердив мнение бесчисленных читателей, что МакКэндлесс был до смешного плохо подготовлен, и нечего ему было вообще соваться в какую бы то ни было глушь, не говоря уже о просторах Последнего Фронтира. МакКэндлесс не просто погиб из-за собственной глупости, писал один из читателей с Аляски, но, к тому же, “масштаб его доморощенного приключения был столь мал, что выглядел жалко – поселиться в сломанном автобусе неподалеку от Хили, жрать птиц и белок, принять карибу за лося (что не слишком просто) … Парня можно охарактеризовать одним словом: неумёха”.

Среди писем, разносящих МакКэндлесса в пух и прах, практически все упоминали карибу как доказательство того, что он ничего смыслил в науке выживания. Но рассерженные критики не знали, что застреленное МакКэндлессом копытное действительно было лосем. В статье была ошибка, и тщательная проверка останков, равно как и фотографии, сделанные МакКэндлессом, подтвердили это абсолютно точно. Парень совершил немало промахов на тропе Стэмпид, но никогда не путал карибу и лося.
Пройдя мимо лосиных костей, я приблизился к автобусу и ступил внутрь через аварийный выход в задней части салона. Сразу за дверью лежит рваный матрас, весь в пятнах и следах тления, на котором умер МакКэндлесс. Почему-то меня поразили его личные вещи, рассыпанные по обивке – зеленая пластиковая фляга, пузырек с таблетками для обеззараживания воды, пустой чехол от защитной губной помады, утепленные авиационные штаны из тех, что продаются на армейских распродажах, бестселлер “О, Иерусалим!” в мятой обложке, шерстяные варежки, бутылка репеллента “Маскол”, полный коробок спичек и пара коричневых резиновых башмаков с полустертым именем “Голлиен” внутри.

Несмотря на выбитые окна, воздух внутри затхлый. “Вау, – говорит Роман. – Пахнет дохлыми птицами”. Секунду спустя я нахожу источник запаха: пластиковый мешок, наполненный перьями, пухом и оторванными крыльями. Судя по всему, МакКэндлесс собирался утеплить ими одежду или набить подушку.

В передней части автобуса, на самодельном фанерном столике рядом с керосиновой лампой разложены миски и банки МакКэндлесса. На длинных кожаных ножнах для мачете затейливо выгравированы инициалы Р.Ф.: подарок Рона Франца.
Синяя зубная щетка лежит рядом с ополовиненным тюбиком Колгейта, упаковкой зубной нити и золотой коронкой, которая, согласно дневнику, выпала на исходе третьей недели в автобусе. В нескольких дюймах скалит толстые белоснежные клыки медвежий череп размером с арбуз. Гризли был застрелен задолго до прихода МакКэндлесса. Вокруг дыры от пули аккуратным почерком Криса выведено: “ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРИЗРАЧНЫЙ МЕДВЕДЬ, ЧУДОВИЩЕ, СОКРЫТОЕ ВО ВСЕХ НАС. АЛЕКСАНДР СУПЕРБРОДЯГА. МАЙ 1992”

Подняв глаза, я заметил, что металлические стены автобуса покрыты граффити, оставленными бесчисленными посетителями. Роман указывает на запись, сделанную им четыре года назад, во время путешествия по Аляскинскому Хребту: “ПОЖИРАТЕЛИ ЛАПШИ НА ПУТИ К ОЗЕРУ КЛАРК 8/89”. Подобно Роману, большинство визитеров нацарапали немногим больше, чем собственные имена и дату. Самая длинная и выразительная надпись оставлена МакКэндлессом. Это ода к радости, начинающаяся отсылкой к его любимой песне Роджера Миллера: “Два года прошли в дорожной пыли. Телефона и ванны нет, ни собаки, ни сигарет. Абсолютная свобода. Экстремист. Странствующий эстет, чей дом – дорога”…


Прямо под этим манифестом стоит печь, сделанная из старой мазутной бочки. Двенадцатифутовый обрубок елового бревна засунут в ее открытую заслонку, на нем висят две пары потертых джинсов Леви’c, судя по всему, выложенных для просушки. Одна из них – тридцать в талии, тридцать два по шву – небрежно залатана серебряной клейкой лентой, другая – более аккуратно, заплатами из выцветшего покрывала. На последней также есть пояс из обрывка одеяла. Мне стало ясно, что МакКэндлесс был вынужден изготовить его, когда настолько похудел, что с него начали сваливаться штаны.


Усевшись на стальную кушетку напротив печки, чтобы поразмыслить об увиденном, я замечал незримое присутствие МакКэндлесса везде, где останавливался взгляд. Здесь его ножницы для ногтей, там – зеленая нейлоновая палатка у выбитого окна передней двери. Ботинки Кмарт аккуратно уложены под печкой, словно он вот-вот вернется, чтобы зашнуровать их и отправиться в путь. Мне было неудобно, словно я вторгался в спальню МакКэндлесса во время его недолгого отсутствия. Внезапно почувствовав тошноту, я выскочил из автобуса и долго ходил вдоль реки, дыша свежим воздухом.


Часом позже, в угасающем свете дня, мы сложили костер. Минувшие дожди очистили воздух, и дальние холмы резко очерчены скрывшимся за ними солнцем. Раскаленная полоска неба прожигает облака на северо-западном горизонте. Роман достает несколько стейков из лося, убитого им на Аляскинском хребте в прошлом сентябре, и выкладывает их над огнем на почерневшую решетку- ту самую, на которой МакКэндлесс жарил птиц и белок. Лосиный жир шкворчит и стекает на угли. Хватая пальцами жесткое мясо, мы отгоняем москитов и беседуем о странном человеке, которого никто из нас не встречал, пытаясь понять, как он попал в беду, и почему некоторые люди так сильно его презирают за то, что он умер здесь.


МакКэндлесс намеренно прибыл сюда с недостаточными запасами еды, и у него не было снаряжения, которое местные жители считают необходимым: крупнокалиберной винтовки, карты и компаса, топора. Это было истолковано как свидетельство не просто глупости, но и куда более тяжкого греха – гордыни. Некоторые критики даже проводили параллели между МакКэндлессом и само бесславной из жертв Арктики – сэром Джоном Франклином, британским морским офицером XIX века, чье самодовольство и высокомерие привели к гибели 140 людей, включая его самого.


В 1819 году адмиралтейство назначило Франклина руководителем экспедиции по диким землям северо-западной Канады. Два года спустя после отправления из Англии, зима застигла его маленький отряд, пробирающийся сквозь пространства тундры – столь огромные и однообразные, что они окрестили их Пустошами, и под этим именем они известны до сих пор. Еда заканчивалась. Дичи почти не было, что вынудило Франклина и его людей глодать лишайники, которые они соскребали с камней, поедать паленые оленьи шкуры, кости погибших животных, собственные ботинки, а под конец и друг друга. Как минимум двух человек убили и съели, предполагаемый убийца был без лишних церемоний казнен, а еще восемь других погибли от голода и болезней. Самого Франклина отделяли от смерти один-два дня, когда их спасла группа метисов.


Любезный викторианский джентльмен, Франклин был известен как добродушный неумёха, упрямый и бестолковый, с наивными детскими идеалами и презрением к искусству выживания в дикой природе. Он был чудовищно неподготовлен к руководству арктической экспедицией, и после возвращения в Англию прославился как Поедатель Собственных Ботинок – причем это прозвище чаще звучало с благоговейным страхом, нежели с насмешкой. Он был объявлен национальным героем, произведен в капитаны, ему щедро заплатили за описание его злоключений, и в 1825 году назначили командиром второй арктической экспедиции.


Эта поездка обошлась почти без происшествий, но в 1845 году, пытаясь отыскать легендарный Северо-западный путь, Франклин совершил роковую ошибку, вернувшись в Арктику в третий раз. Он и 128 человек под его командованием бесследно исчезли. Свидетельства, обнаруженные сорока с лишним экспедициями, посланными на их поиски, со временем подтвердили, что все они погибли от цинги, голода и невероятных страданий.


Когда МакКэндлесс был найден мертвым, его уподобляли Франклину не только потому, что оба умерли от голода, но также поскольку обоих обвиняли в недостаточном смирении – дескать, и тот, и другой поплатились за неуважение к земле. Через столетие после гибели Франклина, выдающийся исследователь Вильялмур Стефансон показал, что английский путешественник не утруждал себя изучением методик выживания индейцев и эскимосов – народов, которые могли процветать “поколениями, выращивая детей и заботясь о стариках” в тех же трудных условиях, оказавшихся гибельными для Франклина (Стефансон забыл упомянуть, что множество индейцев и эскимосов тоже нашли в северных широтах голодную смерть).


Гордыня МакКэндлесса, однако, имела другую природу, нежели глупость Франклина. Англичанин считал природу противником, который неминуемо сдастся перед лицом силы, породистости и викторианской дисциплины. Вместо того чтобы жить в согласии с природой и черпать из нее источники жизни, он постарался оградить себя от Арктики бесполезными военными орудиями и традициями. МакКэндлесс, в свою очередь, зашел слишком далеко в противоположную сторону. Он пытался кормиться исключительно плодами земли – и делать это, не утруждая себя предварительным освоением всех необходимых умений.


Но не стоит слишком сурово осуждать МакКэндлесса за плохую подготовку. Он был неопытен и переоценил свои возможности, но все же располагал достаточными умениями, чтобы продержаться шестнадцать недель практически лишь на десяти фунтах риса и голой смекалке. И он осознавал, что, уходя в чащу, дает себе очень малый простор для ошибок. Он совершенно точно знал, что ставит на кон.


Вряд ли кто-нибудь сочтет необычным, если юношей овладевают стремления, которые старшие находят безрассудными. Испытания риском – такой же обряд посвящения в нашей культуре, как и в большинстве других. Опасность всегда притягивает. Именно поэтому, в основном, многие подростки ездят слишком быстро, напиваются и злоупотребляют наркотиками, именно поэтому среди них всегда так легко было вербовать пушечное мясо. Можно доказать, что юношеское безрассудство является, в действительности, инструментом эволюции, закодированным в наших генах. МакКэндлесс всего лишь довел его до логического предела.


Он хотел испытать себя таким образом, чтобы иметь право гордо сказать: “это немало значит”. У него были высокие – кто-то скажет, что претенциозные – духовные стремления. Согласно моральному абсолюту, присущему убеждениям МакКэндлесса, испытание, в котором благоприятный исход гарантирован, вовсе не испытание.


Конечно, не только юнцы подвергают себя опасности. Джон Мьюир известен в основном как видный борец за охрану природы и основатель клуба Сьерра7, но он также был отважным путешественником, бесстрашным покорителем гор, ледников и водопадов, среди лучших эссе которого есть захватывающее описание того, как он едва не разбился в 1972 году при восхождении на гору Риттер в Калифорнии. В другом эссе Мьюир восторженно описывает, как его застиг жуткий ветер на верхних ветках стофутовой Дугласовой пихты:

Никогда прежде я не видел столь величественной радости движения. Тонкие деревья гнулись с приятным свистом в необузданном потоке, кружась и склоняясь вперед и назад, в круговерти, вычерчивая неописуемые сочетания вертикальных и горизонтальных кривых, пока я, напрягая все мускулы, держался за ветку, словно трупиал на тростинке.

В то время ему было тридцать шесть. Что-то мне подсказывает – Мьюир не счел бы МакКэндлесса странным или невразумительным.

Даже степенный, чопорный Торо с его знаменитой сентенцией, что “вполне достаточно напутешествовался в Конкорде”, все же соблазнился посетить более опасную глушь штата Мэн прошлого века, и подняться на гору Катадин. Восхождение на “дикую и ужасную, но исполненную красоты” вершину испугало и потрясло его, но также наполнило благоговением. Тревога, испытанная им на гранитных высотах Катадина, вдохновила лучшие его произведения, и в корне изменила образ мыслей о земле в ее грубом, неукрощенном облике.

В отличие от Мьюира и Торо, МакКэндлесс удалился в глушь не для того, чтобы размышлять о природе или о мире в целом, но скорее чтобы исследовать внутреннюю природу своей собственной души. Однако вскоре он понял то, что Мьюир и Торо уже давно знали: длительное пребывание на лоне природы неизбежно обращает взор не только вовнутрь, но и вовне, и невозможно жить вдали от людей и не обрести тонкое понимание и сильную эмоциональную связь с землей и всем, что на ней.


Записи в дневнике МакКэндлесса содержат мало раздумий о дикой природе, да и вообще мало каких-либо размышлений. Лишь беглые заметки об окружающем пейзаже. В самом деле, как заметил Эндрю Лиске, прочитав фотокопию дневника, “эти записи в основном посвящены тому, что он съел. Он почти не писал ни о чем, кроме пищи”.


Эндрю не преувеличивает, дневник очень похож на перечень собранных растений и добытой дичи. Но было бы ошибочным заключить, что МакКэндлесс не смог увидеть красоты окружающей природы, что невероятный пейзаж оставил его равнодушным. Как заметил специалист по экологии культуры Пол Шепард,

Бедуинский кочевник не восторгается видами, не рисует пейзажи и равнодушен к непрактическому естествознанию. … Его жизнь так тесно связана с природой, что в ней нет места абстракциям, эстетике или “природной философии”, которую можно было бы вычленить из остальной его жизни. … Природа и его связь с нею – дело смертельной серьезности, облаченное в обычаи, таинства и опасности. Его личный досуг далек от бездеятельного развлечения или отстраненного вмешательства в естественные процессы. Но неотъемлемой частью его жизни является понимание их существования, местности, непредсказуемой погоды, той хрупкой грани, на которой покоится его существование.

То же можно сказать и о МакКэндлессе во время его пребывания у реки Сушана.

Было бы слишком легко представить Кристофера МакКэндлесса еще одним типичным пылким мальчишкой, рехнувшимся подростком, который прочел слишком много книг, но не обрел ни капли здравого смысла. Но стереотипы здесь не работают. МакКэндлесс не был очередным незадачливым бездельником, томимым экзистенциальным отчаянием. Наоборот, его жизнь была преисполнена смысла. Но его цель лежала вне протоптанных путей, МакКэндлесс не верил в ценность того, что достается слишком легко. Он от себя требовал многого – слишком многого, как оказалось в итоге.

Пытаясь объяснить необычное поведение МакКэндлесса, некоторые упирали на то, что, подобно Джону Уотермэну, он был невысокого роста и мог страдать от “комплекса коротышки”, постоянной неуверенности, которая заставляла его доказывать свою мужественность экстремальными физическими испытаниями. Другие считали, что в истоке его гибельной одиссеи лежал Эдипов конфликт. Хотя обе гипотезы в чем-то могут оказаться правдивы, заочный посмертный психоанализ этого толка – сомнительное и весьма спорное предприятие, которое неизбежно упрощает отсутствующего пациента. Вряд ли можно извлечь пользу из превращения странных духовных исканий МакКэндлесса в список психопатических расстройств.


Роман, Эндрю и я глядим на мерцающие угольки. Уже поздняя ночь, но мы все еще беседуем о МакКэндлессе. Роману тридцать два, он любознателен и откровенен, получил в Стэнфорде докторскую степень по биологии и стойко не доверяет общественному мнению. Он провел свою юность в тех же пригородах Вашингтона, что и МакКэндлесс, и счел их удушающими. Впервые он приехал на Аляску в девять лет, чтобы навестить трех дядюшек, добывающих уголь в Усибелли, крупном карьере в нескольких милях к востоку от Хили, и моментально влюбился в Север. В последующие годы он постоянно возвращался в сорок девятый штат. В 1977 году, закончив школу лучшим в классе, он переехал в Фербэнкс и поселился на Аляске.


Теперь Роман преподает в Тихоокеанском Университете Аляски в Анкоридже, и широко известен своими длительными приключениями в глуши. Среди прочего, он преодолел всю тысячу миль хребта Брукса пешком и на веслах, проехал зимой на лыжах 250 миль через Арктический Национальный Заповедник, прошел семисотмильный Аляскинский хребет и первым поднялся на тридцать с лишним северных гор и скал. И Роман не видит особой разницы между его собственными широко уважаемыми похождениями и приключением МакКэндлесса за исключением того, что МакКэндлессу не повезло, и он погиб.


Я описываю самонадеянность и глупые ошибки МакКэндлесса – несколько промахов, которые стоили ему жизни. “Да, он напортачил немного, – отвечает Роман. – Но я восхищаюсь тем, что он попытался сделать. Жить совершенно отрезанным от цивилизации, месяц за месяцем, невероятно сложно. Я никогда этого не делал. И очень сомневаюсь, что многие из тех, кто называет МакКэндлесса неумёхой, когда-либо совершали это, хотя бы на пару недель. Долго жить в глуши Аляски, существуя лишь тем, что удалось подстрелить или собрать – большинство людей даже не представляют, как это сложно. А МакКэндлессу почти удалось”.


“Мне сложно не сравнивать себя с этим парнем, – продолжает Роман, пошевеливая угли палкой. – Не хочется признаваться, но не так давно я легко мог закончить так же, как и он. Когда я только переселился на Аляску, то был очень похож на МакКэндлесса – такой же молодой и горячий. Уверен, что многие жители Аляски имели немало общего с МакКэндлессом, когда впервые попали сюда, включая изрядное число его критиков. Наверное, именно поэтому они так обрушиваются на него – он слишком напоминает им о том, кем они когда-то были”.


Наблюдение Романа подчеркивает, как сложно нам, поглощенным рутиной взрослой жизни, вспоминать о бурных страстях и стремлениях своей юности. Как признавал отец Эверетта Рюсса через много лет после исчезновения двадцатилетнего сына в пустыне, “Взрослому не постигнуть полета души подростка. Думаю, мы все плохо понимали Эверетта”.


Давно миновала полночь, а мы с Романом и Эндрю все еще пытаемся разобраться в жизни и смерти МакКэндлесса, и все же его сущность ускользает от нас. Постепенно беседа наполняется паузами и замирает. Когда я ухожу от костра, чтобы найти место для спального мешка, первые сочные мазки зари уже легли на северо-западный край неба. Хотя ночью москитов особенно много, и автобус, несомненно, послужил бы отличным убежищем, я не решился спать внутри него. Проваливаясь в глубокий сон, я успел заметить, что остальные поступили так же.


Глава восемнадцатая.
Тропа Стэмпид

Современному человеку почти невозможно понять, что значит жить охотой. Все существование охотника – сплошное тяжелое, непрерывное путешествие. … Жизнь в постоянном беспокойстве, что следующая попытка окажется неудачной, что ловушка не сработает, что в этом сезоне стада не появятся. На главное – жизнь охотника постоянно находится под угрозой лишений и голодной смерти.

Джон М. Кэмпбелл “Голодное лето”

А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению. Для этого открывают математическую бесконечность и электромагнитные волны, для этого пишут симфонии. Двигаться вперед в этом направлении нельзя без некоторого подъема. Для этих открытий требуется духовное оборудование. Данные для него содержатся в Евангелии. Вот они. Это, во-первых, любовь к ближнему, этот высший вид живой энергии, переполняющей сердце человека и требующей выхода и расточения, и затем это главные составные части современного человека, без которых он немыслим, а именно идея свободной личности и идея жизни как жертвы.
Борис Пастернак “Доктор Живаго”
Фрагмент, выделенный в одной из книг, найденных с останками Кристофера МакКэндлесса

После того, как его попытка выбраться провалилась из-за разлива Текланики, МакКэндлесс 8 июля возвратился в автобус. Никто не знает, что творилось у него в душе. Дневник молчит. Вполне возможно, что его не слишком заботил отрезанный пусть к спасению. И в самом деле, у него в то время не было причин волноваться: стояла середина лета, земля изобильно снабжала его растениями и дичью, еды хватало. Он, вероятно, предположил, что если переждет до августа, то Текланика обмелеет достаточно, чтобы ее пересечь.

МакКэндлесс вновь устроился в ржавом остове автобуса номер 142 и вернулся к рутине охоты и собирательства. Он прочел “Смерть Ивана Ильича” Толстого и “Человек-компьютер” Майкла Крайтона. В дневнике он отметил, что дождь непрерывно льет уже неделю. Дичь попадалась в избытке: за три последние недели июля он убил тридцать пять белок, четыре дикуши, пять соек и дятлов и двух лягушек, которых он съел с гарниром из дикого картофеля, дикого ревеня, разнообразных ягод и огромного количества грибов. Но, несмотря на кажущееся изобилие, мясо было очень постным, и он получал меньше калорий, чем сжигал. После трех месяцев подобной диеты, он балансировал на опасной грани. А потом, в конце июля, МакКэндлесс сделал гибельную ошибку.


Он только что закончил читать “Доктора Живаго” – книгу, которая вдохновила его на восхищенные комментарии на полях и подчеркивание некоторых фрагментов:

Лара шла вдоль полотна по тропинке, протоптанной странниками и богомольцами, и сворачивала на луговую стежку, ведшую к лесу. Тут она останавливалась и, зажмурив глаза, втягивала в себя путано-пахучий воздух окрестной шири. Он был роднее отца и Матери, лучше возлюбленного и умнее книги. На одно мгновение смысл существования опять открывался Ларе. Она тут, – постигала она, – для того, чтобы разобраться в сумасшедшей прелести земли и все назвать по имени, а если это будет ей не по силам, то из любви к жизни родить преемников, которые это сделают вместо нее.

“ПРИРОДА / ЧИСТОТА” – вывел он заглавными буквами наверху страницы.

О как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!

МакКэндлесс пометил звездочками и скобками этот абзац, и обвел “в кажущееся безмолвие природы” черными чернилами.

Рядом со словами “И вот оказалось, что только жизнь, похожая на жизнь окружающих и среди нее бесследно тонущая, есть жизнь настоящая, что счастье обособленное не есть счастье … Это огорчало больше всего”, он записал: “Счастье истинно лишь если его разделить с другими”.

Хочется трактовать эту фразу как еще одно свидетельство того, что долгое, одинокое отдохновение МакКэндлесса серьезно изменило его. Можно истолковать ее как признание, что он был, возможно, готов приоткрыть свою скорлупу, и, вернувшись в цивилизацию, он собирался покончить с жизнью одинокого странника, больше не избегать близости с людьми, и стать членом человеческого общества. Но мы этого никогда не узнаем, поскольку “Доктор Живаго” оказался последней книгой, прочтенной Крисом.


30 июля, через два дня после того, как он дочитал роман, в дневнике появилась зловещая запись: “ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛАБ. ИЗ-ЗА ГОРШКА. СЕМЕНА. ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛО ДАЖЕ ВСТАТЬ. ГОЛОДАЮ. В БОЛЬШОЙ ОПАСНОСТИ”. До этого в дневнике не было и намека, что МакКэндлесс оказался в критических обстоятельствах. Он голодал, и его скромный рацион превратил тело в мешок с костями, но здоровье, судя по всему, было в порядке. Затем, после 30 июля, его состояние резко ухудшилось. К 19 августа он был мертв.


Было сделано немало предположений о причине столь быстрого угасания. После опознания останков МакКэндлесса, Уэйн Вестерберг смутно припомнил, что Крис мог купить в Южной Дакоте какие-то зерна перед тем, как отправиться на север, включая, возможно, семена картофеля, которые планировал выращивать во время приключения. Согласно этой теории, МакКэндлесс так и не высадил их (я не видел никаких следов огорода поблизости от автобуса), и к концу июля проголодался настолько, что решил съесть эти семена, которые отравили его.


Проросшие семена картофеля действительно слегка ядовиты. Они содержат соланин – яд, встречающийся у растений семейства пасленовых, который вызывает рвоту, понос и апатию, а если его принимать длительно, разрушительно влияет на пульс и давление. У этой теории, впрочем, есть серьезный недостаток: для наступления печальных последствий, МакКэндлесс должен был съесть много фунтов семян, и если учесть небольшой вес рюкзака при высадке, вряд ли он имел с собой больше нескольких грамм, если имел их вообще.


Но другие сценарии упоминают семена совсем другой разновидности картофеля, что гораздо более похоже на правду. На страницах 126 и 127 “Травника Танаина” описывается растение, прозванное индейцами, которые добывают его похожий на морковку корень, диким картофелем. Он известен ботаникам как Hedysarum alpium, и растет на песчаных почвах повсеместно в этом регионе.


Согласно “Травнику Танаина”, “корень дикого картофеля – вероятно, самая важная пища индейцев Дена’ина за исключением диких фруктов. Они едят его сырым, вареным, печеным или жареным, предпочитая обмакивать в масло или топленое сало, в котором они его также хранят”. Далее книга рассказывает, что лучшее время для сбора дикого картофеля – “весна, как только земля растает… Летом он становится сухим и жестким”.

Присцилла Рассел Кэри, автор “Травника Танаина”, объяснила мне, что “весна была особенно тяжелым временем для народа Дена’ина, особенно в прошлом. Зачастую дикие стада не появлялись или гон рыбы не начинался в положенное время. Тогда дикий картофель становился основным продуктом питания, пока поздней весной не появлялась рыба. Он очень сладкий. Он был – да и сейчас является их излюбленным кушаньем”.

Над землей дикий картофель прорастает как кустистая трава высотой в два фута, с нежными розовыми цветами, похожими на миниатюрные цветки душистого горошка. Руководствуясь книгой Кэри, МакКэндлесс 24 июня начал без вреда для здоровья выкапывать и есть корни дикого картофеля. 14 июля он принялся поедать и стручки растения, похожие на бобовые – возможно, потому, что корни стали слишком жесткими. На одной из фотографий того времени виден галлоновый пластиковый мешок, до отказа набитый такими семенами. А затем, 30 июля, запись в дневнике гласит: “ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛАБ. ИЗ-ЗА ГОРШКА. СЕМЕНА. …”


На следующей странице после дикого картофеля “Травник Танаина” описывает близкородственное растение – дикий душистый горошек, Hedysarum mackenzii. Хотя он немного меньше, растения так похожи, что порой их путают даже ботаники. Лишь одно различие абсолютно надежно: на обратной стороне листочков дикого картофеля заметны поперечные жилки, отсутствующие у дикого душистого горошка.


Книга Кэри предупреждает, что поскольку дикий душистый горошек так похож на дикий картофель и “считается ядовитым, идентификация должна быть предельно аккуратной перед тем, как употребить дикий картофель в пищу”. Записи об отравлениях H. mackenzii отсутствуют в современной медицинской литературе, но аборигены Севера издревле знают, что дикий душистый горошек ядовит, и очень осторожны при сборе растений.

Чтобы найти материалы о признаках отравления диким душистым горошком, пришлось углубляться в архивы арктических исследований XIX века. Я нашел искомое в дневниках сэра Джона Ричардсона, знаменитого шотландского хирурга, натуралиста и исследователя. Он был участником первых двух экспедиций злополучного сэра Джона Франклина, и выжил в обеих. Именно Ричардсон застрелил подозреваемого убийцу-каннибала во время первой экспедиции. Он также был ботаником, который впервые составил научное описание H. mackenzii и дал растению его ботаническое название. В 1848 году, руководя арктической экспедицией, посланной искать пропавшего Франклина, Ричардсон сделал сравнительный анализ H. alpinum и H. mackenzii. H. alpinum, как он отметил в дневнике,
имеет длинные гибкие корни со сладким лакричным вкусом, и в больших количествах поедается весной туземцами, но деревенеет и теряет сочность и хрусткость в последующих сезонах. Корень белесого, стелющегося и менее красивого, зато с более крупными цветками, Hedysarum mackenzii ядовит, и едва не погубил старую индианку в Форт Симпсоне, которая приняла его за вышеупомянутое растение. К счастью, оно оказалось рвотным, и ее желудок изверг все, что она проглотила. Индианка выздоровела, хотя мы некоторое время сомневались, что она выживет.

Легко представить, что Крис МакКэндлесс сделал ту же ошибку, что и старая индианка, и стал таким же беспомощным. После сопоставления доступных свидетельств, оставалось мало сомнений, что МакКэндлесс – безрассудный и неосторожный по своей природе – совершил ошибку, приняв одно растение за другое, и умер от последствий. В статье для “Аутсайд” я написал с большой степенью уверенности, что именно H. mackenzii, дикий душистый горошек, убил юношу. Практически все журналисты, писавшие о трагедии МакКэндлесса, пришли к тому же умозаключению.


Но по мере того, как я продолжал исследовать гибель МакКэндлесса, это единодушие внушало все большие сомнения. За три недели, начиная с 24 июня, МакКэндлесс выкопал и благополучно съел дюжины корешков дикого картофеля, не совершив этой ошибки. Почему же 14 июля, когда он начал собирать семена вместо корней, то неожиданно спутал два вида?


Я все больше убеждался, что МакКэндлесс скрупулезно избегал ядовитого H. mackenzii и никогда не ел ни семян, ни других частей этого растения. Он действительно отравился, но погубил его не дикий душистый горошек. Причиной смерти МакКэндлесса был дикий картофель, H. alpinum, обозначенный в “Травнике Танаина” просто съедобным.


В книге написано, что только корни дикого картофеля съедобны. Хотя про семена не говорится, что их можно есть, отсутствуют и указания на их токсичность. Семена дикого картофеля никогда не были названы ядовитыми ни в едином опубликованном тексте. Но семейство бобовых (Leguminosae, к которому принадлежит H. alpinum) изобилует видами, вырабатывающими алкалоиды – химические соединения с мощным фармакологическим эффектом. В частности, алкалоидами являются морфин, кофеин, никотин, кураре, стрихнин и мескалин. И у многих видов токсин находится в строго определенном месте растения.


“Вот что происходит со многими бобовыми, – объясняет Джон Брайант, специалист по химической экологии Университета Аляски в Фербэнксе. – Поздним летом эти растения концентрируют алкалоиды в оболочке семян, чтобы отпугнуть от них животных. В определенное время года не является необычным растение со съедобными корнями и ядовитыми семенами. Если вид вырабатывает алкалоиды с приближением осени, наиболее вероятно обнаружить токсин именно в семенах”.


Во время визита на реку Сушана в 1993 году, я собрал образцы H. alpinum, росшего в нескольких футах от автобуса, и послал несколько сушеных стручков доктору Томасу Клаусену, коллеге профессора Брайанта по кафедре химии Университета Аляски. Хотя предварительный анализ, произведенный Клаусеном и студентом-выпускником Эдвардом Тредуэллом, выявил в семенах следы алкалоидов, более тщательная проверка не обнаружила никаких алкалоидов, ни токсичных, ни иных.


Я был обескуражен. С учетом тревожной и недвусмысленной записи в дневнике от 30 июля, сложно было поверить, что недавно съеденные в большом количестве семена не были связаны с его смертью.


В течение долгого времени после выхода в свет в 1996 году первого издания этой книги, я все еще был озадачен отсутствием алкалоидов в протестированных семенах. Несколько лет я упорно просеивал научную литературу, надеясь отыскать ключ к разгадке. Однажды я нашел статью, озаглавленную “Идентификация свайнсонина как возможного содействующего микотоксина в микотоксикозах заплесневелых кормов”. Статья описывала грибок Rhizoctonia leguminicola, который живет на многих видах бобовых летом при сыром климате. И R. leguminicola, как оказалось, производит мощный алкалоид, называемый свайнсонином – веществом, которое скотоводы и ветеринары хорошо знают как убийцу домашнего скота. Ветеринарная литература изобилует описаниями отравлений животных при поедании сырого корма, зараженного Rhizoctonia leguminicola.


Когда я прочел о связи между R. Leguminicola и свайнсонином, меня озарило: МакКэндлесса убили не семена дикого картофеля, а, возможно, плесень, которая на них росла. Сушеные семена, которые я послал Клуасену и Тредуэллу, дали негативные результаты, поскольку на них не было плесени. Но можно с большой вероятностью предполагать, что стручки, которыми МакКэндлесс питался в последние две недели июля, могли быть заражены R. Leguminicola.


Он начал собирать и поедать в больших количествах семена дикого картофеля 14 июля, во время затяжного дождя. Эти зеленые стручки хранились во влажных и грязных мешках Зиплок – отличной питательной культуре для выращивания плесени. Если съеденные МакКэндлессом семена дикого картофеля были заражены свайнсонином из размножившегося R. Leguminicola, это означает, что парень не был таким безрассудным и неумелым, как его изображают. Он не спутал два вида. Отравившее его растение не было ядовитым само по себе, МакКэндлесс всего лишь съел заплесневелые семена. Невинная ошибка, стоившая ему жизни.


В ветеринарной литературе нет недостатка в описаниях отравлений животных свайнсонином после употребления корма, зараженного грибком. Наиболее явны неврологические симптомы. Согласно работе, опубликованной в “Журнале Ассоциации американской ветеринарной медицины”, такой скот показывает симптомы “депрессии, медленную неуверенную походку, грубую шерсть, вялый взгляд, истощение, мускульную нескоординированность и нервозность (особенно во время стресса). Кроме того, больные животные могут стать одиночными и сложными для управления, а также испытывать сложности с едой и питьем”.


Эффект отравления свайнсонином хронический – алкалоиды редко убивают на месте. Токсин делает свое дело скрытно, косвенно, ингибируя ферменты, необходимые для гликопротеинового метаболизма. Он действует подобно массивной газовой пробке в топливопроводе. Организм не может превращать съеденное в источник энергии. Если принять слишком много свайнсонина, то ждет голодная смерть, и не имеет значения, сколько еды попало в желудок.


Иногда животные выздоравливают после отравления свайнсонином, но только если они изначально достаточно упитанны. Чтобы ядовитый компонент был выведен из организма через мочу, он сперва должен связаться с молекулами глюкозы или аминокислот. Чтобы очистить организм от яда, нужны большие запасы протеинов и сахаров.


Проблема в том, – говорит профессор Брайант, – что если ты изначально худ и голоден, у тебя, очевидно, нет запасов глюкозы и протеина, чтобы вывести токсин из системы. Когда голодающее животное принимает алкалоид – даже такой неопасный, как кофеин, – тот влияет значительно сильнее, чем в нормальных условиях. Если МакКэндлесс съел кучу таких семян, будучи уже полумертвым от голода, это неминуемо должно было обернуться катастрофой”.


Отравленный заплесневелыми семенами, МакКэндлесс обнаружил, что слишком слаб для похода к шоссе и к спасению. Он даже не мог как следует охотиться, а потому еще более слабел, приближаясь к голодной смерти. Его жизнь катилась к последней черте с ужасающей скоростью.


За 31 июля и 1 августа в дневнике записей нет. 2 августа записано лишь: “УЖАСНЫЙ ВЕТЕР”. Осень была не за горами. Температура падала, и дни стали заметно короче. Каждый оборот Земли вокруг оси крал семь минут дневного света, и приносил взамен семь минут холода и темноты. За одну неделю ночь удлинилась почти на час.

“СОТЫЙ ДЕНЬ! Я СДЕЛАЛ ЭТО! – торжественно записал он пятого августа, гордый, что достиг столь значительного рубежа. – НО ОЧЕНЬ СЛАБ. УГРОЗА СМЕРТИ ВЫГЛЯДИТ РЕАЛЬНОЙ. СЛИШКОМ СЛАБ, ЧТОБЫ ВЫЙТИ, БУКВАЛЬНО ПОЙМАН В ГЛУШИ. – НЕТ ДОБЫЧИ”.

Если бы у МакКэндлесса была топографическая карта Службы геологической съемки США, он бы знал о существовании хижины Парковой службы выше по реке Сушана, в шести милях к югу от автобуса – расстояние, которое он мог преодолеть даже будучи серьезно ослабленным. Хижина, сразу за границей Национального парка Денали, была оснащена небольшим запасом провизии для чрезвычайных ситуаций, матрацем и средствами первой помощи для рейнджеров во время зимнего патрулирования. Еще на две мили ближе были две неотмеченные на карте частные хижины – известных гонщиков на собачьих упряжках Уилла и Линды Форсберг из Хили и служащего Национального парка Денали Стива Карвайла. Там тоже должна была оставаться еда.


Казалось, что спасение МакКэндлесса было на расстоянии трехчасовой прогулки вверх по реке. Печальная ирония, часто упоминавшаяся после его смерти. Но и те хижины его бы не спасли: во второй половине апреля, когда весна сделала невозможной езду на собачьих упряжках и снегоходах, хижины опустели, а потом неизвестные вандалы ворвались во все три хижины и основательно их разрушили. Провизия внутри оказалась открытой для дождя и животных.


Это было обнаружено лишь в конце июля, когда полевой биолог Пол Аткинсон совершил изнурительный десятимильный переход через Внешний Массив от шоссе к хижине Парковой службы. Он был потрясен и сбит с толку увиденными разрушениями. “Это был явно не медведь, – докладывает Аткинсон. – Я работаю с медведями и знаю, как выглядит учиненный ими разор. Это выглядело так, будто кто-то вломился в хижины с молотком-гвоздодером и сокрушил все, что попалось под руку. По величине ростков кипрея, пробившегося сквозь выброшенные наружу матрасы, было ясно, что вандализм случился несколькими месяцами ранее”.

“Она была полностью разрушена, – говорит Уилл Форсберг о своей хижине. – Все, что не прибито гвоздями, было уничтожено. Лампы и большинство окон разбиты. Матрацы вытащены наружу и свалены в кучу, доски потолка сдернуты вниз, топливные канистры пробиты, дровяная печка исчезла. Даже большой ковер вытащили гнить под дождем. И вся еда исчезла. Так что хижины не помогли бы Алексу. А может, он это и сделал”.
Форсберг считает МакКэндлесса главным подозреваемым. Он думает, что МакКэндлесс случайно наткнулся на хижины в начале мая, пришел в ярость из-за вторжения цивилизации в его драгоценную дикую природу, и методично разломал строения. Эта теория, однако, не объясняет, почему он не сделал то же самое с автобусом.

Карвайл тоже подозревает МакКэндлесса: “Это лишь интуиция, но я чувствую, что он был из тех, кто может захотеть ‘освободить дикую природу’. Например, разрушив хижины. Или, возможно, ему не нравилось правительство. Он увидел знак Парковой службы на одной из хижин, предположил, что все они являются государственной собственностью и решил нанести удар по Большому Брату. Это явно находится в пределах допустимого”.

Власти, в свою очередь, не считают, что вандалом был МакКэндлесс. “Мы действительно не имеем представления, кто это сделал, – говорит Кен Керер, главный рейнджер национального парка Денали. – Но Крис МакКэндлесс не числится среди подозреваемых”. И вправду, в дневнике и фотографиях МакКэндлесса ничто не указывает, что он был где-либо поблизости от хижин. Когда МакКэндлесс в начале мая покинул автобус, из фотографий ясно, что он направился на север, в противоположную сторону. И даже если бы он каким-то образом набрел на них, сложно представить, что он уничтожил строения, не похваставшись этим в дневнике.

В журнале МакКэндлесса нет записей с 6 по 8 августа. 9 августа он стрелял в медведя, но промахнулся. 10 августа он видел карибу, но не смог прицелиться, и убил пять белок. Если в его организме уже накопился свайнсонин, мелкая дичь не могла его насытить. 11 августа он убил и съел белую куропатку. 12 августа он выполз из автобуса, чтобы собрать ягоды, оставив просьбу о помощи на тот маловероятный случай, если кто-то забредет к автобусу в его отсутствие. Написанная аккуратными заглавными буквами на странице, вырванной из “Тараса Бульбы”, она гласила:
С.О.С. Мне нужна ваша помощь. Я ранен, при смерти и слишком слаб, чтобы выбраться отсюда. Я совсем один, это не шутка. Ради всего святого, пожалуйста, останьтесь и спасите меня. Я вышел, чтобы собрать ягоды неподалеку, и вернусь вечером. Спасибо.

Он подписался “Крис МакКэндлесс. Август?” Осознавая серьезность положения, он оставил используемую годами нахальную кличку Александр Супербродяга ради имени, данного ему родителями при рождении.


Многие жители Аляски удивляются, почему МакКэндлесс, оказавшись в отчаянной ситуации, не устроил лесной пожар, тем самым подав сигнал бедствия. В автобусе хранилось почти два галлона бензина, и было бы достаточно развести огонь такой силы, чтобы заметили с самолетов, или хотя бы выжечь гигантскую надпись SOS на торфяниках.


Однако, вопреки распространенному мнению, над автобусом не пролегают оживленные авиамаршруты, и над ним пролетает очень мало самолетов. За четыре дня, проведенных на тропе Стэмпид, я не увидел ни единого самолета, за исключением коммерческих реактивных лайнеров, пролетающих на высоте более двадцати пяти тысяч футов. Несомненно, иногда в пределах видимости показывались и маленькие самолеты, но МакКэндлессу понадобилось бы устроить крупный лесной пожар, чтобы привлечь их внимание. И, как указывает Карина МакКэндлесс, “Крис никогда бы не смог намеренно сжечь лес, даже чтобы спасти свою жизнь. Каждый, кто думает иначе, ничего не понимает в моем брате”.


Смерть от голода – не из приятных. На поздних стадиях, когда тело начинает пожирать само себя, жертва страдает от мышечной боли, проблем с сердцем, потери волос, головокружения, нехватки дыхания, повышенной чувствительности к холоду, физического и умственного изнурения. Кожа теряет цвет. Без важных питательных веществ в мозгу возникает сильный химический дисбаланс, вызывая конвульсии и галлюцинации. Однако некоторые из тех, кого вернули с порога голодной смерти, рассказывают, что ближе к концу голод исчезает, жуткая боль проходит, и на смену страданиям приходит возвышенная эйфория, чувство покоя, сопровождаемое необыкновенной ясностью ума. Хотелось бы верить, что и МакКэндлесс испытал подобный восторг.


12 августа он записал в своем дневнике последние слова: “Прекрасная голубика”. С 13 по 18 августа в журнале – лишь перечень дней. Во время этой недели он вырвал последний лист из мемуаров Луи Л’Амура “Образование скитальца”. На одной стороне листа было несколько строк, процитированных Л’Амуром из поэмы Робинсона Джефферса “Мудрецы в часы несчастья”:

Смерть – это жестокий жаворонок, но если умереть, сотворив
Что-то более близкое столетиям,
Нежели мясо и кости, то лишь отбросишь слабость.
Горы – мертвые камни, люди
Превозносят и хулят их высь, их надменное спокойствие,
Горы не смягчаются и чужды тревоги,
И редкие мысли мертвецов сродни им.

На другой, чистой стороне листа МакКэндлесс написал короткое прощание: “Я ПРОЖИЛ СЧАСТЛИВУЮ ЖИЗНЬ И БЛАГОДАРЮ ГОСПОДА. ПРОЩАЙТЕ И ДА БЛАГОСЛОВИТ ВАС ВСЕХ БОГ!”




Затем он вполз в спальный мешок, сшитый для него матерью, и соскользнул в забытье. Он, вероятно, умер 18 августа, через 112 дней после того, как пошел навстречу дикой природе и за 19 дней до появления у автобуса шестерых жителей Аляски, обнаруживших внутри тело.


Напоследок он сфотографировал сам себя. На снимке Крис стоит рядом с автобусом под высоким небом Аляски. Одной рукой он протягивает к объективу последнюю записку, другую поднимает в храбром и блаженном прощальном жесте. Ужасно истощенное лицо похоже на череп. Но если он и жалел себя в те последние тяжелые часы – потому что был так молод, потому что был в одиночестве, потому что его тело предало его, а воля подвела – на фотографии нет и следа этого. Он улыбается, и во взгляде можно безошибочно прочесть: Крис МакКэндлесс обрел мир, блаженный, как монах, отправляющийся к Богу…


Эпилог

Последние печальные воспоминания все еще кружат в воздухе, подобно туману, порой заслоняя солнечный свет и память о более счастливых временах. Были радости слишком великие, чтобы поведать словами, были и скорби, о которых не отваживаюсь сказать, и со всем этим в своем сердце я говорю: восходите на горы, если вам хочется, но помните, что отвага и сила ничего не значат без благоразумия, и секундная небрежность может уничтожить счастье всей жизни. Ничего не делайте в спешке, тщательно обдумывайте каждый шаг, и с самого начала думайте, каков будет конец.

Эдвард Ваймпер “Восхождения в Альпах”

Мы спим под шарманку времени. Мы пробуждаемся – если когда-либо вообще проснемся – под молчание Бога. А затем, когда мы пробудимся к глубоким пределам несотворенных времен, затем, когда ослепительная тьма перельется через дальние склоны времени, наступит время отбросить разум и волю, и сломя голову нестись домой.
Событий нет, существуют лишь мысли, и трудные изменения в сердцах, которые медленно учатся, где и кого любить. Остальное – лишь болтовня, истории для других времен.
Анни Диллард “Святая Неизменность”

Вертолет поднимается вверх, шумя лопастями над склоном горы Хили. Стрелка альтиметра касается отметки в пять тысяч футов, мы взмываем над бурым хребтом, земля проваливается вниз и невероятные таежные просторы заполняют ветровое стекло. Вдалеке я различаю тропу Стэмпид, слабую кривую полоску, протянувшуюся с востока на запад.

Билли МакКэндлесс – на переднем пассажирском кресле, Уолт и я – позади. Десять месяцев прошло с тех пор, как Сэм МакКэндлесс возник на их пороге, чтобы рассказать о смерти Криса. Теперь они решили, что пришло время своими глазами увидеть место гибели сына.


Последние десять дней Уолт провел в Фербэнксе, по контракту с НАСА разрабатывая самолетный радар для спасательных операций, который позволит находить обломки упавшего аэроплана среди тысяч акров глухих лесов. Уже несколько дней его нервы натянуты до предела. Билли, прибывшая на Аляску позавчера, призналась мне, что ему было нелегко решиться на поездку к автобусу. К моему удивлению, сама она чувствовала себя спокойно, и долго ждала этого визита.


Решение взять вертолет возникло в последнюю минуту. Билли очень хотела ехать по земле и преодолеть тропу Стэмпид по стопам Криса. Она связалась с Батчем Киллианом – шахтером из Хили, присутствовавшим при обнаружении тела, и он согласился отвезти их к автобусу на своем внедорожнике. Но вчера Киллиан позвонил в гостиницу и сказал, что уровень Текланики все еще высок, и он опасается пересекать его даже в своем восьмиколесном десантном Арго. Пришлось воспользоваться вертолетом.


В двух тысячах футов внизу расстилается пестрая зелень болот и хвойного леса. Текланика кажется длинной коричневой лентой, небрежно брошенной на землю. Неестественно яркий объект виден у слияния двух речек: автобус номер 142. За пятнадцать минут мы одолели расстояние, которое Крис прошел пешком за четыре дня.

Вертолет шумно приземляется, пилот глушит мотор, и мы спрыгиваем на песчаную землю. Секундой позже машина взмывает вверх в урагане завихрений, оставляя нас окруженными величественной тишиной. Уолт и Билли молча стоят в десяти футах от автобуса, на соседней осине щебечет трио соек.
– Он меньше, чем я думала, – наконец, говорит Билли. – Я имею в виду автобус. Какое прелестное местечко. Невероятно, насколько оно похоже на леса, где я выросла. Уолт, это же вылитый Верхний полуостров! Крису здесь должно было понравиться.
– У меня немало причин не любить Аляску, верно? – хмуро отвечает Уолт. – Но должен признать – здесь есть определенная красота. Видно, чем оно притягивало Криса.
Следующие полчаса Уолт и Билли тихо гуляют вокруг дряхлого автобуса, спускаются к Сушане, заходят в лес.

Билли первой взбирается в автобус. Вернувшийся от реки Уолт застает ее осматривающей убогое убранство, сидя на матрасе, где умер Крис. Она долго и молчаливо осматривает ботинки сына под печкой, его записи на стенах, его зубную щетку. Но сегодня нет места слезам. Перебирая вещи на столе, она наклоняется, чтобы осмотреть ложку с растительным узором на черенке.

– Уолт, погляди! – говори она. – Это – столовое серебро из нашего дома в Аннандейле.
Перед автобусом Билли поднимает заплатанные, изношенные джинсы Криса и, зажмурясь, прижимает их к лицу.
– Запах, – шепчет она мужу с болезненной улыбкой. – Они еще пахнут Крисом.
После долгой паузы она заявляет скорее себе, чем кому-то еще:
– Ему пришлось в последние дни быть очень смелым и сильным, чтобы не покончить с собой.

Еще два часа Билли и Уолт бродят по округе. Уолт устанавливает в автобусе прямо у двери медную мемориальную табличку. Под ней Билли кладет букет из кипрея, аконита, тысячелистника и еловых веток. Под кроватью она оставляет чемоданчик с аптечкой, консервами, другими аварийными припасами и запиской, умоляющей всех, кто ее прочтет, “позвонить родителям как можно скорее”. В чемодане также лежит Библия, принадлежавшая Крису в детстве, хотя, по ее словам, она не молилась с тех пор, как потеряла сына.


Уолт задумчив и немногословен, но ему явно стало легче.

– Я не знал, как отреагирую на это, – он машет в сторону автобуса, – но теперь доволен, что мы пришли.

По его словам, этот визит помог ему лучше понять, почему его мальчик отправился сюда. Многое в Крисе навсегда останется для него загадкой, но, по крайней мере, кое-что прояснилось. И за это крошечное утешение он благодарен.

– Становится легче, когда знаешь, что Крис был здесь, – объясняет Билли, – знаешь наверняка, что он проводил время у этой реки, стоял на этом клочке земли. За прошедшие три года мы посетили так много мест, и все время думали, не был ли там Крис. Было ужасно не знать – не знать вообще ничего. Многие рассказывали мне, как они восхищаются Крисом за то, что он пытался сделать. Если бы он выжил, я бы согласилась с ними. Но он погиб, и ничто не вернет его. Такое нельзя исправить. Ты можешь поправить почти все, но только не это. Не знаю, можно ли когда-нибудь смириться с такой потерей. Тот факт, что Криса больше нет, – это острая заноза, которую я чувствую каждый день. Это по-настоящему больно. Некоторые дни легче, чем другие, но мне будет тяжко каждый день до конца моей жизни.

Внезапно тишина раскалывается вибрирующим гулом вертолета, опускающегося из-под облаков на кипрейную поляну. Мы забираемся внутрь. Вертушка взмывает в небо и на мгновение зависает, прежде чем заложить крутой вираж и направиться к юго-востоку. Еще несколько минут крыша автобуса видна среди чахлых деревьев – крохотный белый проблеск среди дикого зеленого моря. Он становился все меньше и меньше, а затем исчез.


http://static.diary.ru/userdir/1/3/8/1/1381857/46410880.jpg


Примечания
1
Ударение на последний слог
2
Герой вестерна Сидни Поллака (Прим. переводчика)
3
Ивана Трамп – чешская спортсменка, впоследствии – жена Дональда Трампа, владелица известных марок одежды и косметики (Прим. переводчика)
4
Мультимиллионерша, владелица гостиничной империи (Прим. переводчика)
5
Синтетическая ткань, устойчивая к разрыву (Прим. переводчика)
6
Намек на Лигу плюща – американскую ассоциацию элитных частных университетов (Прим. переводчика)
7
Старейшая и самая крупная общественная природоохранная организация США (Прим. переводчика)

 https://std3.ru/c6/34/1369464007-c63415db5cb1cb59706f717ff3e7dfbc.jpeg


Схема путешествия Криса МакКэндлэсса

Комментариев нет:

Отправить комментарий